• Наши партнеры:
    Lasgrav.ru - Печати и штампы, выполненные по новым технологиям в компании "ЛазГрав" имеют защиту.
    Nailclub.ua - Лак шеллак купить. Шеллак купить интернет магазин.
    Cheboksary.itrbus.ru - В "ИТР-Групп" лизинг автобусов - одно из самых выгодных предложений. За подробностями звоните
    Ptoservis.ru - Заказал здесь ручные лебедки.
  • Николай Скатов. Некрасов
    (часть 9)
    Часть: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20

    "О РУСЬ!.."

     

    России уже давно ощущалось и осмысливалось людьми общегосударственного мышления и поэтического тоже. Еще в пушкинском "Клеветникам России" сформулированный вызов: "Вы грозны на словах, попробуйте на деле", был принят. Враги попробовали "на деле". Немногие публицисты и современные государственные деятели, глобально мыслившие, пытались охватить грандиозный масштаб событий: тем более, что война становилась если не мировой, то уже полумировой. Одним из таких деятелей был Тютчев.

    до времени питала многие надежды и иллюзии многих. Тому же Тютчеву борьба России с Западом мыслилась почти апокалипсически: начавшаяся Крымская, хотя Крымом и не ограничившаяся, война эти настроения бесконечно оживляла и усиливала:

     

    Великих зрелищ, мировых судеб

    Поставлены мы зрителями ныне:

    Исконные, кровавые враги,

    Соединясь, идут против России,

    Пожар войны полмира обхватил,

    И заревом зловещим осветились

    Деяния держав миролюбивых...

    Обращены в позорище вражды

    Моря и суша... Медленно и глухо

    К нам двинулись громады кораблей,

    Хвастливо предрекая нашу гибель,

    И наконец, приблизились - стоят

    Пред укрепленной русскою твердыней...

    И ныне в урне роковой лежат

    Два жребия... и наступает время,

    Когда решитель мира и войны

    Исторгнет их всесильною рукой

    И свету потрясенному покажет.

     

    Вот эти стихи можно было бы назвать концентрированным поэтическим выражением тютчевского восприятия событий. Но принадлежат эти стихи не Тютчеву, а... Некрасову.

    в "Современнике" Љ 7 за 1854 год без подписи, оно вошло еще в некрасовский сборник 1856 года. Мнение же, что это стихотворение напоминает тютчевские мысли, первым высказал не узнавший тогда подлинного автора даже такой знаток, как Валерий Брюсов, который поместил стихотворение в Љ 12 "Русского архива" за 1899 год под заголовком "На появление Английского флота под Петербургом (1854). Стихотворение (Ф. И. Тютчева?)".

    Действительно, "Крымская" война началась и на Балтике: в июне в Финский залив вошла англо-французская эскадра. Готовился десант.

    за многие десятилетия Кронштадту пришлось наконец сыграть роль, к которой он и был изначально призван.

    в тот же день написал стихи "14 июня 1854 года". Они написаны действительно в день появления союзного флота. Но не о появлении этого флота-и значение их в развитии Некрасова-поэта чрезвычайно, во всяком случае, в становлении того синтезиса, отметил, что за стихотворением "14 июня 1854 года" чувствуется "стройное историческое миросозерцание". В 1890 году уже в новой заметке, опубликованной в "Русском архиве", он, узнав подлинного автора, указал на удивительное совпадение идей и настроений этого стихотворения Некрасова с тем, что писал в своих письмах Тютчев. Тютчев, активно печатавшийся или, вернее, печатаемый тогда на страницах "Современника". К тому же Некрасов как раз в это время вместе с Тургеневым энергичнейше занимается подготовкой к изданию первого собрания стихотворений Тютчева: в 1854 году оно и выйдет (сначала как приложение к "Современнику"). Брюсов даже предполагает возможность личных встреч Тютчева с Некрасовым, а факт сношения их в это время кажется ему "несомненным".

    грозны на словах, попробуйте на деле": дела к этому времени уже шли хуже некуда. Более ни в одном прижизненном издании оно не перепечатывалось ни в основном составе, ни даже в приложениях, что стало как бы окончательным приговором автора этим "не своим" стихам. Но не в первый момент - пробуждения гражданской ответственности и вспыхнувшего патриотического чувства.

    этот и поддерживался, и оправдывался всеми событиями - началом войны, вызвавшим подъем национальных чувств и ощущение национального единства.

    Гегель писал: "В общем в качестве наиболее подходящей ситуации для эпоса должен быть назван военный чтобы народ в целом выступил в защиту себя самого".

    для Некрасова необычным белым пятистопным ямбом - видимо, в его "торжественности" ощущавшимся Некрасовым как "эпический" и осененный дыханием веков.

    Аналогии с древним эпосом возникли и у русских публицистов и критиков. Позднее Дружинин в связи с рассказами Толстого назовет Севастополь "нашей Троей". А сам Некрасов напишет: "Несколько времени тому назад корреспондент "Times" сравнивал осаду Севастополя с осадой Трои. Он употребил это сравнение только в смысле продолжительности осады, но мы готовы допустить его в гораздо более обширном смысле... Мы решительно утверждаем, что только одна книга в целом мире соответствует величию настоящих событий - и эта книга "Илиада". В это великое время "Илиада", как полнейшее выражение героического настроения, читается с наслаждением и сочувствием невыразимым".

    В устах Некрасова это не фраза. В древний эпос он погружался глубоко и серьезно, и "Илиада" у него была буквально на слуху: в июне 1855 года Боткин, живший тогда вместе с Некрасовым под Москвой в Петровском парке, сообщает Дружинину: "Продолжаем жить с Некрасовым на известной Вам даче в Парке... Иногда вспоминаю Вас, читая Некрасову "Илиаду". Все это время он в кротком расположении духа и с ним легко жить". Не пройдет "Илиада" и мимо некрасовской поэзии.

    Естественно, что и как издатель Некрасов стремился включить журнал в череду военно-политических событий, которые всех главным образом и волновали и без которых кому же может быть в этот момент интересен любой журнал.

    Уже осенью 1853 года появилась надежда на оживление журнала: ему заменили ограниченного и жесткого, часто просто по ограниченности, цензора Ф. И. Рахманинова на В. Н. Бекетова. "Теперь - скажу по секрету, - радовался Некрасов в письме Тургеневу, - у меня цензор отличный, умный и благородный. Это может оживить журнал".

    Надо сказать, что не только цензоры давили журнал, но и Некрасов, как человек сильный, а чем дальше, тем больше укреплявший и связи в верхах, "давил" на цензоров, часто оказывавшихся между молотом и наковальней. Во всяком случае, тот же Бекетов, как заметил уже современный исследователь, "довольно послушно следовал указаниям Некрасова". Например, 14 февраля I860 года в связи со сложной ситуацией, возникшей вокруг добролюбовской статьи о Тургеневе, Некрасов безапелляционно заявляет Чернышевскому: "Бекетов заходил к Тургеневу и сказал ему, что он статью не пропустит, но это вздор - завтра мы к нему отправимся".

    Однако дело не только в цензоре: "Современнику" в принципе запрещено было что-либо печатать на политические или военные темы. В марте 1854 года Некрасов с Панаевым ходатайствуют о возможности помещения ежемесячного обзора политических событий.

    В итоге Главное управление цензуры выносит постановление о невозможности разрешить печатать в "Современнике" политические и военные новости. Каково положение журнала, который во время войны не может писать о войне! Лишь в мае 1855 года в ответ на новые обращения издателя и Панаева министр Норов через цензурный комитет разрешает помещать материалы про войну, но только в беллетристике.

    Все самое значительное "про войну" и прошло через "беллетристику" "Современника". И шло это прямо с места событий. Прежде всего Лев Толстой со своими "Севастопольскими рассказами", уродовавшимися цензурой, но все же публиковавшимися. Журнал печатает рассказ участника боев Аркадия Дмитриевича Столыпина, отца будущего премьера, и очерки очевидца Николая Васильевича Берга. Некрасов, видимо, из первых в русской журналистике понял и оценил силу документа - поместив в журнале (в записи) рассказ рядового солдата "Восемь месяцев в плену у французов": "Автор - лицо новое: это армейский солдат, уроженец Владимирской губернии, города Шуи, Татарский". Дело было столь необычным, что вызвало протесты в журналах ("в калашном ряду"): к тому же рассказ солдата Некрасов возвел в высокий литературный чин, напечатав в разделе "Словесность".

    Власти недаром так долго не разрешали печатать политические и военные известия. Ибо известия эти были все более нерадостными.

    обычная война между нациями, враждебно настроенными друг к другу, по одному этому еще не может считаться чем-то по преимуществу эпическим. Должен присоединиться третий момент, а именно - всемирно-историческое оправдание, благодаря которому один народ выступает против другого".

    Тот факт, что подлинно эпического произведения не было создано в связи с Крымской войной, объясняется прежде всего тем, что война оказалась "не той", обнаружившей не столько единство, сколько раскол нации. Крымская война в отличие, например, от войны 1812 года стала не Отечественной, не вопросом жизни и смерти нации, а разве что вопросом жизни для правящей верхушки. Если всемирно-исторический момент и существовал, то не как "всемирно-историческое оправдание", а как всемирно-историческое обвинение. Искусство это обнаружило чутко и быстро, пойдя не по пути утверждения перед лицом войны национального единства, а по пути уяснения резкого, все более усиливавшегося противопоставления народа верхам. Достаточно прочитать первый очерк из "Севастопольских рассказов" Толстого, чтобы убедиться, как заявка на героический эпос в этом первом очерке вызывает почти полемику во втором. В то же время и для Толстого "Севастопольские рассказы" окажутся первыми подступами к его эпосу 60-х годов, когда он будет писать и найдет "ту" войну: без опыта севастопольской войны у Толстого не было бы опыта войны 1812 года, и не личного, жизненного опыта - художественного.

    Так же, как у Некрасова без этой войны не было бы эпических поэм 60-х годов. У поэта перестраивается на "эпический" лад вся художественная практика. Во-первых, Некрасов перестает писать прозу, и не только ту, что писалась по внешней необходимости, чтобы заполнить журнал, типа романов "Три страны света" или "Мертвое озеро", но и ту, что создавалась по внутренней потребности, ту, что пишется "для себя", а такая писалась, например, повесть "Тонкий человек". "Эпическая" сторона его дарования, реализовывавшаяся в прозе, больше в ней не нуждается и начинает удовлетворяться в поэзии, в частности, в поэмах. Некрасов до этого поэм не писал - ни одной, а от середины 50-х годов, от "военного" времени начнет писать поэмы (пусть и не "военные") - и много. Наконец, перестраивается сама лирика. В "старой" все же еще было немало казусности (даже "В деревне"), стилизаций (даже в "Огороднике"), натуры (даже "В дороге"). Пожалуй, именно в это время Некрасов начинает становиться подлинно национальным поэтом, ибо, как писал Тютчев, "нельзя творить национальную литературу, утопая в мелочах". А таких "мелочей" у Некрасова всегда хватало, и они были неизменным сопровождением, как бы налогом с переворота, который он совершил в поэзии, накладными расходами на то новое, что сделано им в поэзии: особенно в пору, так сказать, первоначального накопления - в 40-е годы.

    Ярчайший пример провала в 40-е годы - неумение написать эпически на самую, казалось бы, эпическую тему про "ту" войну - стихи "Так, служба! Сам ты в той войне...":

     

    - Так, служба! Сам ты в той войне

    Дрался - тебе и книги в руки,

    Да дай сказать словцо и мне:

    Мы сами делывали штуки.

    Как затесался к нам француз

    Да увидал, что проку мало,

    Пришел он, помнишь ты, в конфуз

    И на попятный тотчас драло.

    Поймали мы одну семью,

    Отца да мать с тремя щенками.

    Тотчас ухлопали мусью,

    Не из фузеи - кулаками!

    Жена давай вопить, стонать,

    Рвет волоса, - глядим да тужим!

    Жаль стало: топорищем хвать -

    И протянулась рядом с мужем!

    Глядь: дети! Нет на них лица:

    Ломают руки, воют, скачут,

    Лепечут - не поймешь словца -

    И в голос, бедненькие, плачут.

    Слеза прошибла нас, ей-ей!

    Как быть? Мы долго толковали,

    Пришибли, бедных, поскорей

    Да вместе всех и закопали...

     

    буквально она верна - слышал рассказ очевидца Тучкова".

    Конечно, в русской истории еще не была написана "Война и мир", но лермонтовское-то "Бородино" как точка отсчета уже было: такой точкой отсчета, кстати сказать, оно и послужило для Льва Толстого.

    Совершенно прав был-и не только со своей колокольни - цензор: "Содержание этого стихотворения отвратительно".

    Совершенно прав был - и не только в силу особенности своей позиции - критик: это "несчастное, желчное пятно, под влиянием которого больной, раздраженный поэт взглянул на великую эпоху 1812 года, отметивши в ней по болезненному капризу только исключительный факт" (Ап. Григорьев).

    Совершенно прав был - в своем последнем приговоре - и автор: "Не люблю этой пьесы". И - отнес в приложения.

    Он многое относил в приложения. Ведь, в отличие от Пушкина, его проза или, скажем, драма, не равновелики поэзии. Да и в самой поэзии нет пушкинской равновеликости, пушкинской равноценности любой строки любой другой. Впрочем, этого уже нет и у Лермонтова, правда, публиковавшего только подлинно великое. Некрасов же, печатая если не все подряд, то многое, выстраивает целую иерархическую градацию основного и разного рода приложений. В стихах у Пушкина все - поэзия. В стихах Некрасова много и приложений к поэзии. Так было на протяжении почти всего пути, большого и неровного.

    Итак, в пятидесятые годы у Некрасова начинает меняться лирический строй. В частности, пишутся стихи, к которым иногда прилагается слово "аллегория"; прилагалось тогда и прилагается сейчас: "Забытая деревня" - аллегория, "Несжатая полоса" - опять аллегория. Слово, кстати, не прилагавшееся никогда ни к одному стихотворению 40-х годов. Слово - неточное, но не случайное и даже как-то схватывающее суть дела; в произведении оно предполагает смысл больший, чем прямое значение слова. В лучших вещах Некрасова от середины 50-х годов, поскольку держится в уме общее, любое частное каждый раз начинает расширяться до этого общего.

     

    У бурмистра Власа бабушка Ненила

    Починить избенку лесу попросила.

    Отвечал: нет лесу, и не жди - не будет!

    "Вот приедет барин - барин нас рассудит,

    Барин сам увидит, что плоха избушка,

    И велит дать лесу", - думает старушка.

     

    Кто-то по соседству, лихоимец жадный,

    У крестьян землицы косячок изрядный

    Оттягал, отрезал плутовским манером.

    "Вот приедет барин: будет землемерам! -

    Думают крестьяне. - Скажет барин слово -

    И землицу нашу отдадут нам снова".

     

    Полюбил Наташу хлебопашец вольный,

    Да перечит девке немец сердобольный,

    Главный управитель. "Погодим, Игнаша,

    Вот приедет барин!" - говорит Наташа.

    Малые, большие - дело чуть за спором -

    "Вот приедет барин!" - повторяют хором...

     

    Вереницей, даже "счетом" идут у Некрасова в "Забытой деревне" разные истории к одному концу.

    "Забытая деревня" - это забытое владельцем имение, возведенное во всероссийский ранг или, если угодно, Россия, низведенная до степени забытой деревни.

    современного специалиста, это не так, и стихотворение совершенно самостоятельно. Но сам факт общих европейских мерок говорит о масштабе и обобщающей силе стихов: то же стихотворение "В деревне" никто не сравнил бы ни с Краббом, ни с кем бы то ни было - оно, так сказать, внутри самого Некрасова.

    Вообще же говоря, как раз в середине 50-х годов, явно ощущая внутреннюю "эпическую" перестройку, расширение масштабов собственной поэзии, то, что его буквально распирает, Некрасов стремится к освоению иного и самого разного художественного опыта. "Я вообще азартно предаюсь чтению и обуреваем с некоторого времени жаждой узнать и того и другого, да на русском ничего нет, особенно поэтов, а если и есть, то 20-30-х годов". Отсюда - "Илиада", отсюда - "прочел всего Жировского...". Отсюда - выход к Бернсу через Тургенева, отсюда - выход и к Краббу через Дружинина. Конечно же, постоянно-Шекспир: через того же Дружинина - лучшего на протяжении всего столетия русского переводчика Шекспира.

    Вообще же, в качестве редактора самого чуткого журнала целой эпохи Некрасов и без знания европейских языков постоянно в курсе европейских литературных дел и постоянно читает и привлекает, а иногда переманивает и перекупает современников - литераторов Европы.

    "Забытая деревня" не случайно стала одним из первых стихотворений Некрасова, переведенных на Западе: во Франции - Дюма, наряду с "Еду ли ночью". Ну да в последнем случае это в какой-то мере возвращение домой: поскольку один из источников стихотворения "Еду ли ночью" - Виктор Гюго.

    Общий смысл "Забытой деревни" оказался таков, что немедленно последовали частные приложения. Последнюю строфу после 15 февраля 1855 года - дня смерти Николая I, "старого барина", иной раз прямо относили к смене власти - приходу "нового барина", Александра II.

     

    Наконец однажды середи дороги

    Шестернею цугом показались дроги:

    На дрогах высоких гроб стоит дубовый,

    А в гробу-то барин; а за гробом - новый.

    Старого отпели, новый слезы вытер,

    Сел в свою карету - и уехал в Питер.

     

    В. Златовратский вспоминает, что "какой-то цензор" даже донес на это стихотворение III отделению. Вероятно, имелся в виду Волков, который сообщал, правда, не III отделению, а министру: "Видимая цель этого стихотворения - показать, что помещики наши не вникают вовсе в нужды крестьян своих, даже не знают оных, и вообще не пекутся о благосостоянии крестьян. Некоторые же из читателей под словами "забытая деревня" понимают совсем другое - они видят здесь то, чего вовсе, кажется, нет, какой-то тайный намек на Россию". Это заключение - не донос. Скорее наоборот: "чего вовсе, кажется, нет". Однако "это" есть, но не как "тайный намек" на определенное событие в России (смена царей). "Некрасов, - пишет современный комментатор, - вероятно, учитывал возможность подобных толкований, но смысл "Забытой деревни" гораздо шире: бесполезно народу ждать помощи "сверху" от добрых господ". Увы, смысл "Забытой деревни" еще - и гораздо - шире.

    наверное, никогда никому в русской литературе это не удавалось сделать в такой сжатой до ставшей пословицей форме:

    Вот приедет барин - барин нас рассудит... Вот приедет барин: будет землемерам... Вот приедет барин - повторяют хором...

    Эта сила громадных обобщений все нарастает в стихах того времени. Еще пример.

    В отзыве на один из севастопольских очерков Толстого Некрасов-критик от души посочувствовал несчастным матерям погибших сыновей: "Бедные, бедные старушки, затерянные в неведомых уголках обширной Руси, несчастные матери героев, погибших в славной обороне! Вот как пали ваши милые дети..." Здесь лишь теплое слово участия.

    В стихотворении же "Внимая ужасам войны..." Некрасов-поэт создал образ материнского горя, не превзойденный и не могущий быть превзойденным по обобщающей силе и единственности точного объяснения:

     

    Внимая ужасам войны,

    При каждой новой жертве боя

    Мне жаль не друга, не жены,

    Мне жаль не самого героя...

    Увы! Утешится жена,

    И друга лучший друг забудет,

    Но где-то есть душа одна -

    Она до гроба помнить будет!

    Средь лицемерных наших дел

    И всякой-пошлости и прозы

    Одни я в мире подсмотрел

    Святые, искренние слезы -

    То слезы бедных матерей!

    Им не забыть своих детей,

    Погибших на кровавой ниве,

    Как не поднять плакучей иве

    Своих поникнувших ветвей...

     

    несравнимость ни с чем, его стихийность, таящуюся в фатальной необъяснимой природности. Потому-то взаимопроникают образ плакучей ивы и плачущей матери.

    Именно в это время становления у поэта эпического мироощущения и безотносительно к жанру (в лирике Некрасова этой поры больше "эпоса", чем в поэмах) входит в его творчество природа: не как пейзаж - это мелькало и раньше, а как мощное всеопределяющее жизненное начало. Потому-то и встает, и на совершенно новое основание, сама "тема" материнства.

    В этих же "категориях" явлена картина всеохватного умирания в "Несжатой полосе": природа, крестьянская полоса, личная судьба:

     

    Поздняя осень. Грачи улетели,

    Лес обнажился, поля опустели,

     

    Только не сжата полоска одна...

    Грустную думу наводит она.

     

    Кажется, шепчут колосья друг другу:

    "Скучно нам слушать осеннюю вьюгу..."

     

    Ветер несет им печальный ответ:

    "Вашему пахарю моченьки нет.

     

    Знал, для чего и пахал он и сеял,

    Да не по силам работу затеял.

     

    Плохо бедняге - не ест и не пьет,

    Червь ему сердце больное сосет,

     

    Руки, что вывели борозды эти,

    Высохли в щепку, повисли как плети.

     

    Очи потухли, и голос пропал,

    Что заунывную песню певал..."

     

    Голос крестьянина и голос поэта. Это не аллегория с ее подменой одного другим. Это слиянность символа.

    А голос действительно пропал. Все в это время выводило поэта к ощущению в жизни самой ее сути, главного, основного, ее концов и начал - прежде всего жизни и смерти: война с ее множеством смертей, в апреле 1855 года единственная смерть - сына, ощущение близости собственной смерти, растянувшееся почти на два года.

    к этому нервы мои ужасно раздражительны, каждая жилка танцует в моем теле... каждая мелочь вырастает в моих глазах до трагизма" (Тургеневу).

    Медики, а средства уже позволяли обращаться к лучшим, путались в диагнозах и - естественно - в средствах лечения, чаще дело не улучшая, а ухудшая.

    поражение гортани с полной потерей голоса и кашлем и резкое похудание, врач, к которому обратился Николай Алексеевич, принял это за самостоятельное страдание гортани и начал лечить соответственно, больному все делалось хуже и хуже".

    Особенно плохо сделалось к лету 1855 года. "Я болен - и безнадежно", - сообщил он Толстому еще в начале года. "Оно (здоровье. - Н. особенно по ночам, каким-то сквернейшим сухим и звенящим кашлем" (Тургеневу). Сказано действительно "без фразы". К тому же очередное обострение болезни совпало с очередным - не первым и не последним - обострением отношений с Панаевой, явно усугубленным недавней смертью их ребенка.

    Боткин, живший тем летом с Некрасовым в Москве, сообщает Тургеневу о приезде Панаевой и чуть ли не как об уже решенной его смерти: "...у меня недостало ни охоты, ни духа видеть Авдотью, хоть думаю, что она хорошо сделала, что приехала к нему. Разрыв ускорил бы смерть (!) Некрасова".

    В то же время, может быть, никогда более энергия духа великого поэта и замечательного человека не пробуждалась с такой силой, как перед ожидавшимся концом.

    Уже с осени 1853 года, после почти годами длившегося поэтического молчания, "вдобавок стихи одолели, т. е. чуть ничего не болит и на душе спокойно, приходит Муза и выворачивает все вверх дном...". Лето 1855 года: "...Весной нынче я столько написал стихов, как никогда, и, признаюсь, в первый раз в жизни сказал спасибо за эту способность: она меня выручила в самое горькое и трудное время".

    Действительно, в 1855 году написано столько стихов, как никогда, и, как никогда, столько стихов под знаком смерти: собственно, даже не через один "стих", а почти каждый - смерть, или ее присутствие, или хоть напоминание о ней: самоубийство, кончина, гроб, могила. Почти в каждом, почти подряд. И, конечно, болезни, болезни:

     

    Скоро в гроб его Маша уложит.

    Проклянет свой сиротский удел

    И, бедняжка! ума не приложит,

    Отчего он так рано сгорел?

    (Маша. 1855)

     

    Что недуг, мое сердце гнетущий,

    Как-то горько меня веселит -

    Встречу смерти, грозящей, идущей,

    Сам пошел бы... Но сон освежит...

    ("Я сегодня так грустно настроен..." 1855)

     

    И та же мысль приходит снова -

    И на обрыве я стою,

    Но волны не грозят сурово,

    А манят в глубину свою.

    ("Давно - отвергнутый тобою..." 1855)

     

    Пою для вас... неправда ли, отрадно

    Несчастному несчастие в другом?

    Кто болен сам, тот весело и жадно

    Внимает вести о больном.

    ("Чуть-чуть не говоря: "

    Ты сущая ничтожность!.." 1855)

     

    Но с подлостью не заключал союза,

    Нет! свой венец терновый приняла,

    Не дрогнув, обесславленная Муза

    И под кнутом без звука умерла.

    ("Безвестен я. Я вами не стяжал..." 1855)

     

    Не говори, что дни твои унылы,

    Тюремщиком больного не зови:

    Передо мной - холодный мрак могилы,

    Перед тобой - объятия любви!

    ("Тяжелый крест достался ей на долю..." 1855)

     

    Что уже говорить о "Последних элегиях" (1855) - потому они и последние:

     

    И он упал... Тогда к нему толпой

    Сойдутся люди - смущены, унылы,

    Почтут его ненужною слезой

    И подвезут охотно - до могилы...

     

    Вперед, вперед! Но изменили силы

    Очнулся я на рубеже могилы...

    И некому и нечем помянуть!

    Настанет утро - солнышко осветит

    Бездушный труп; все будет решено!

    И в целом мире сердце лишь одно -

    И то едва ли - смерть мою заметит...

     

    Наконец, все как бы окончательно впитало в себя стихотворение "В больнице", где и смерти, и трупы, и саван, и мертвецкая - это больница умирания, а не выздоровления.

    когда он специально и едет в Москву для лечения искусственными минеральными водами. В остальном все протекало на фоне жизни активной, часто дополнительно нездоровой, журнальной, клубной, даже с выездами- в пору улучшения - на охоту: и в Ярославль, то есть в Грешнево, и - один раз, вместе с Тургеневым, к Дружинину в имение его матери, и даже в имение самого Тургенева Спасское-Лутовиново: тоже один раз. Охота и в этом положении как-то выручала: "Нимало не раскаиваюсь, что съездил к тебе, хоть и плохо поохотился, - это, кажется, укрепило меня. Жаль только, что мало пробыл - даже не успел порядком войти в эту жизнь, для которой я, кажется, сотворен". Пройдет некоторое время, и Некрасов, с приобретением своей усадьбы, попытается себе "сотворить" такую жизнь.

    "Помнишь на охоте, - именно об этой орловской охоте напишет он Тургеневу, - как-то прошептал я тебе начало рассказа в стихах - оно тебе понравилось, весной ныне в Ярославле я этот рассказ написал..."

    "Рассказ" этот - поэма "Саша".

    Итак, 1853-1855 годы тяжелейшие, кризисные. Здесь и смерть сына; как писала всего четыре месяца побывшая матерью Панаева, ее "слегка свихнуло с ума"; видимо, близок к этому оказался и четыре месяца побывший отцом Некрасов. Здесь и военные потрясения с чувством - особенно в самую тяжкую пору крымской осады - собственной личной причастности и ответственности. И личной готовности: "Хочется ехать в Севастополь, - пишет в июне 1855 года Некрасов Тургеневу, - это желание во мне сильно и серьезно - боюсь, не поздно ли уже будет? А что до здоровья, то ему ничто не помешает быть столько же гнусным в Севастополе, как оно гнусно здесь". И, наконец, собственная смерть, уверенно и долго шедшая навстречу и каким-то чудом медленно прошедшая мимо. Все это и определило те глубокие, внутренние сдвиги, перестройки и переломы, которые отразились в насыщеннейшем творчестве этого времени. Чуткий Тургенев в конце 1855 года сообщал Анненкову: "Некрасов... слаб и хандрит по временам - но ему лучше - а как он весь просветлел и умягчился под влиянием болезни - какой прелестный, оригинальный ум у него выработался. Это надо видеть, описать это нельзя".

    Тяжелейший кризис физического состояния оказался чреват и нравственными переломами. Потому-то стал так способен Некрасов в эту пору выйти к подобным состояниям у других.

    Весной 1855-го начинает создаваться стихотворение "В больнице", где старый вор и буян узнает в сиделке свою первую любовь:

     

    Кончилось тем, что угрюмый злодей,

    Пьяный, обрызганный кровью,

    Вдруг зарыдал - перед первой своей,

    Светлой и честной любовью.

    (Смолоду знали друг друга они...)

    Круто старик изменился:

    Плачет да молится целые дни,

    Перед врачами смирился.

    Не было средства, однако, помочь...

    Час его смерти был странен

    (Помню я эту печальную ночь):

    Он уже был бездыханен,

    А всепрощающий голос любви,

    Полный мольбы бесконечной,

    Тихо над ним раздавался: "Живи,

    Милый, желанный, сердечный!"

    Все, что имела она, продала -

    С честью его схоронила. Бедная!

    Как она мало жила!

    Как она много любила!

     

    Весной же 1855 года создан знаменитый Влас, которого тоже переломила болезнь.

    Известен рассказ Панаевой о том, что "Некрасов написал стихотворение "Влас" после свидания с одним из бывших крестьян его отца, который был сдан в солдаты, вернулся на родину после продолжительного срока своей службы и, не найдя в живых никого из своего семейства, посвятил остаток своей жизни на собирание пожертвований на построение церкви. Его занесло в Петербург, и он пришел к Некрасову повидаться с ним, с сыном своего бывшего помещика. Некрасов долго беседовал со стариком, попивая с ним чай".

    Собственно, мы даже не знаем, была ли болезнь-перелом у этого старика солдата, но мы знаем, что она была у Некрасова. Мы знаем, что, судя по всему, никакая повышенная, и вообще никакая религиозность, эту некрасовскую болезнь не сопроводила, но ясно, что без глубокой подвижнической религиозности старик солдат, конечно, сбирать на построение храма Божьего не пошел бы.

    Кажется, всем складом своей психики и - соответственно - своими стихами Некрасов в концентрированном виде выразил одну примечательную особенность общенациональной психики, как она сказалась, в частности, и в русской буржуазности, точнее, в отступлениях от нее, как она рассыпалась и проявилась в разных, часто далеких по месту и времени, ее типах.

    В пьесе Островского богатый купец, ругатель и хам. Дикой рассказывает, как он изругал бедного мужичонку: "Так изругал, что лучше требовать нельзя! Чуть не прибил. Вот оно какое сердце у меня". А после? "После прощения просил, в ноги кланялся. Вот до чего меня сердце доводит: тут на дворе в грязи ему и кланялся, при всех ему кланялся".

    Нечто подобное через много лет, когда русский капитал развернется во всей красе, Некрасов опишет в "Современниках": грабитель и вор пьяный Зацепин посреди пира истерически разрыдается:

     

    Я - вор, я - рыцарь шайки той

    Из всех племен, наречий, наций,

    Что исповедует разбой

    Под видом честных спекуляций!

    Где сплошь и рядом - видит Бог! -

    Лежат в основе состоянья

    Два-три фальшивых завещанья,

    Убийство, кражи и поджог!

    Где позабудь покой и сон,

    Добычу зорко карауля,

    Где в результате - миллион

    Или коническая пуля!

     

    К религии наклонность я питал,

    Мечтал носить железные вериги,

    А кончил тем, что утверждал

    Заведомо подчищенные книги...

     

    Действительно, нелегко представить из шайки "всех Племен, наречий, наций" другого ее "рыцаря", кроме русского, который публично возопит: "Я - вор". Зацепин-то кончит новым учетверенным грабежом. Но недаром так много русских купцов из размеренного режима накопления выламывались не в грабеж, а в другую сторону: "тронувшийся" Фома Гордеев (в литературе) или Савва Морозов (в жизни), дававший деньги на революцию и наконец пустивший в лоб "коническую пулю".

    Сама буржуазность в русской жизни под спудом постоянно несла в себе два полярных начала: и готовность отдаться любому из них в самом крайнем своем проявлении.

    Некрасов чутко ощущал оба эти состояния и всю амплитуду размаха выразил в ставшем символическим образе Власа, который

     

    Брал с родного, брал с убогого,

    Слыл кащеем-мужиком;

    Нрава был крутого, строгого...

    Наконец, и грянул гром!..

     

    Роздал Влас свое имение,

    Сам остался бос и гол

    И сбирать на построение

    Храма Божьего пошел.

     

    многие годы.

    Становление Некрасова - "религиозного" поэта прямо связано с его становлением как поэта народного и национального. У Некрасова нет "чистой" религии. У него она скорее обозначение народных или даже национальных черт: подвижничества, самоотвержения, способности к высокому страданию.

     

    ...Храм Божий на горе мелькнул

    И детски чистым чувством веры

    Внезапно на душу пахнул.

    Нет отрицанья, нет сомненья,

    И шепчет голос неземной:

    Лови минуту умиленья,

    Войди с открытой головой!

    Как ни тепло чужое горе,

    Как ни красна чужая даль,

    Не ей поправить наше горе,

    Размыкать русскую печаль!

    Храм воздыханья, храм печали -

    Убогий Храм земли твоей:

    Тяжело стонов не слыхали

    Ни римский Петр, ни Колизей!

    Сюда народ, тобой любимый,

    Своей тоски неодолимой

    Святое бремя приносил -

    И облегченный уходил!

    Войди! Христос наложит руки

    И снимет волею святой

    С души оковы, с сердца муки

    И язвы с совести больной...

     

    Я внял... я детски умилился...

    И долго я рыдал и бился

    О плиты старые челом,

    Чтобы простил, чтоб заступился,

    Чтоб осенил меня крестом

    Бог у гнетенных. Бог скорбящих,

    Бог поколений, предстоящих

    Пред этим скудным алтарем!

     

    Религиозные образы у Некрасова-поэта отнюдь не просто поэтические фигуры или результат, как об этом у нас часто писали, "идейных колебаний".

    очень простом смысле эти стихи Некрасова, может быть, самые религиозные стихи в русской поэзии. Или - иначе: стихи, с самой большой силой выразившие стихию изначальной русской религиозности, самые стихийные стихи. "Религия, - отметил в работе "О вере русских" В. В. Розанов, - можно ли писать о ней трактат, математическое исследование, с главами и параграфами, как это делали Спенсер и Гефдинг, делали французы, немцы, англичане и, кажется, удержались только русские? Что такое религия: культ? Закон? Заповедь или мораль? Где ее центр? С чего она начинается? Я думаю, религия начинается с "молящегося человека", и центр ее есть просто молитва. Да, я думаю - молитва раньше религии, раньше Бога в Его открытом имени, установленном, названном, общеизвестном. Это - как свет и существо света в отношении глаза, очков итого, что через очки мы видим. "Молитва" есть стихия, какая-то общая и первоначальная, из которой зародились все "веры", всякие культы, имена, олицетворения. Все явилось позднее. И все это, я думаю, беднее того страшно внутреннего и страшно интимного, что представляет собою просто единичный человек, когда к нему пришел... час молитвы".

     

    И - детски чистым чувством веры

    внезапно на душу пахнул.

     

    ныне с молитвою" ("Молитва"); и у самого Пушкина: "Отцы пустынники и жены непорочны" (переложение великопостной молитвы Ефрема Сирина).

    к источникам народной жизни, жажда общения с ее духом... сам Бог здесь входит в стихи только как Бог угнетенных, и только в этом смысле он вообще Бог.

    всегда поэма героя. Таковы и первые поэмы Некрасова "Белинский" и "Саша".

    Между ними есть теснейшая связь, и недаром черновики "Белинского" и "Саши" перемежаются в некрасовской записной тетради, хотя "Саша" обгоняет "Белинского" и, наконец, вытесняет.

    В этом есть своя логика, прямо выразившая "логику" жизни Некрасова в эту пору и "логику" развития его как поэта. Соответственно "Белинский" и "Саша" соотносятся друг с другом как поэма умирания и поэма возрождения. Именно поэтому, а не только из цензурных соображений работа (вернее, обработка) поэмы "Белинский", в сущности, не была завершена, а поэма как бы осталась на периферии. Ибо хотя имя Белинского было под запретом, но когда то диктовала внутренняя потребность, воля и упорство Некрасова были бесконечны, как и усилия по продвижению в печать: кстати, имя Белинского в поэме ни разу не названо. Это поэма памяти Белинского, но и почти надгробное слово на память себе. Вот "обрамление" поэмы, ее начало:

     

    В одном из переулков дальных

    Среди друзей своих печальных

    Поэт в подвале умирал

    И перед смертью им сказал:

    "Как я, назад тому семь лет

    Другой бедняк покинул свет,

    Таким же сокрушен недугам,

    Я был его ближайшим другом...

     

    И ее конец:

     

    Поэт умолк. А через день

    Скончался он. Друзья сложились

    И над усопшим согласились

    Поставить памятник, но лень

    Исполнить-помешала вскоре

    Благое дело, а потом

    Могила заросла кругом:

    Не сыщешь... Не велико горе!

    Живой печется о живом,

    А мертвый спит глубоким сном...

     

    Сам Некрасов, оставшись живым, печется о живом, начав, продолжив и завершив поэму "Саша", а не поэму "Белинский", при создании которой возникли, видимо, не только внешние, но и внутренние проблемы. К. И. Чуковский полагал в свое время, что именно об этих стихах идет речь в письме Некрасова Тургеневу от 17 сентября 1855 года: "Как-то вспомнил старину - просидел всю ночь и страшно потом жалел - здоровья-то больше ухлопал, чем толку вышло. Тут есть дурные стихи - когда-нибудь поправлю их, а мне все-таки любопытно знать твое мнение об этой вещи..."

    Естественно, там были и хорошие стихи. Естественно, мнение Тургенева любопытно знать, так как он тоже современник, друг Белинского и участник событий. Естественны и дурные стихи. Что же до "дурных" стихов Некрасова, то их и вообще много.

    Некрасов на долгие годы забыл о поэме и вспомнил уже только в последнем своем 1877 году: "23 августа. Сегодня ночью вспомнил, что у меня есть поэма "В. Г. Белинский". Написана в 1854 или 5 году - нецензурна была тогда и попала по милости одного приятеля в какое-то герценовское заграничное издание: "Колокол", "Голоса из России" или подобный сборник. Теперь из нее многое могло бы пройти в России в новом издании моих сочинений. Она характерна и нравилась очень, особенно, помню, Грановскому".

    В 1855 году, в пору ожидания нового, напоминание о "старом" герое было важно, но еще важнее было ожидание "нового" героя. Отсюда все внимание - "Саше".

    Многое питало не очень определенный, но тем более обнадеживающий оптимизм. К середине 50-х годов в "Современнике" было сосредоточено все лучшее, что имела тогда русская литература, и все лучшее, что она будет иметь потом. Сосредоточено именно Некрасовым. "У Вас есть еще талант, - писал ему спокойный и объективный Гончаров, - отыскивать и приманивать таланты. Вы щедры и знаток дела". А к этому времени были "отысканы" и "приманены" и Лев Толстой, и Тургенев, и Островский, и Гончаров. А еще Григорович, Анненков, Боткин... Еще не ушел Дружинин. Уже появился Чернышевский. Энергично печатался сам Некрасов-поэт. Но и поэты Фет, Тютчев, Щербина, Майков... Никогда не было и никогда более в русской литературе не будет такого объединения и сосредоточения буквально всех литературных сил вокруг одного центра. Такого, пусть относительного равновесия и равноденствия в ней. И, приходится сказать, центром этим тогда был очень больной Некрасов: привлекавший, миривший, редактировавший, исправлявший, точно определявший, хорошо плативший, через цензуру пробивавший. Только один показательный пример: когда одно время в критике началась травля Григоровича, именно желчный, сухой Некрасов организовал теплое к Григоровичу обращение-поддержку от ведущих писателей "Современника", что было равно поддержке ведущих писателей современности. И это спасло Григоровича-писателя. "На днях, - пишет он В. Боткину в мае 1856 года, - получил я письмо, которое привело меня в истинно-детский восторг. Пять-шесть добрых товарищей... написали мне вместе на одном листе... Я положительно никого так не люблю, ни к кому так не привязан, как к людям этого кружка".

    Литература действительно была за Некрасовым как за каменной стеной. Дело совсем не только в журналистской его хватке, деловом уме, финансовой оборотистости. Здесь все определило уникальное качество Некрасова, которое в такой мере уже более никогда не проявится ни у одного руководителя литературного дела в России. Его точно определил задним числом, когда уже было все кончено - после смерти поэта, - умнейший, образованнейший и осведомленнейший (наблюдал более 30 лет) Павел Васильевич Анненков: "Некрасов обладал такой широтой разумения, что понимал истинные основы чужих мыслей и мнений, хотя бы и не разделял их".

    Понимая истинные основы, - и совершенно естественно - каждый в свою сторону. Один Лев Толстой чего стоит: "Не совсем простой любитель простоты", как скажет о нем тогда же Некрасов. И, конечно, эффект лебедя, рака и щуки рано или поздно должен был сработать. Остается только поражаться силе и умению Некрасова, пусть какой-то и даже довольно продолжительный период удерживавшего всю эту колоссальную разнонаправленную энергию и направлявшего ее в русло одного журнала.

    не делают и Дружинины, а только - Чернышевские, Добролюбовы... Или - Катковы. Когда Некрасову позднее придется выбирать, то это не будет только выбор между Добролюбовым и Тургеневым, а между журналом и нежурналом. Да и ближайшие события это начали подтверждать довольно скоро.

    Как практичный человек и опытный издатель Некрасов не исходил только из благих пожеланий и, пусть самых прекраснодушных, настроений. В начале 1856 года он составил проект так называемого "Обязательного соглашения". По этому соглашению его участники Тургенев, Толстой, Островский, Григорович обязывались на протяжении четырех лет "печатать свои произведения исключительно в "Современнике". Это была в своем роде политика экономического кнута и пряника. Тем самым писатели становились как бы своеобразными акционерами, получая, помимо гонораров, и часть общей журнальной прибыли "пропорционально числу страниц в статьях, помещенных каждым из них в течение года в "Современнике". Правда, "вольные художники" довольно скоро пренебрегут такой обязательностью, иногда отказываясь и от пряника, всегда уклоняясь от кнута, а тем ставя в сложное положение журнал.

    Нужно иметь в виду и то, что все эти люди, во всяком случае более или менее тесно группировавшиеся вокруг "Современника", крепко связаны: многие дружбой, некоторые и бытом. Толстой по первом своем приезде в Петербург останавливается у Тургенева. Некрасов живет на даче вместе с Боткиным. Тургенев обычно почти не вылезает из дома Некрасова. Некрасов с Тургеневым едут гостить в имение Дружинина... Постоянны публичные чтения дома (чаще всего у Некрасова) и поездки в том или ином составе в публичные дома: к "доннам" - таким эвфемизмом обходится в своем подробном - ив этом случае тоже - дневнике Дружинин. Ведь все они еще довольно, а некоторые и очень, молоды. И почти все холосты.

    Постоянны обеды и ужины, конечно, с обильной выпивкой: клубные, ресторанные, домашние. Домашние обычно у Некрасова. Обязательный "Генеральный обед" 14 февраля 1856 года увенчал, кстати, и договоренность об "Обязательном соглашении". На следующий день некоторые участники пира сфотографировались. Это - хрестоматийно известная и единственная в своем роде фотография прошлого века. Позднее совершится крупнейший литературный скандал-тяжба Гончарова с Тургеневым и дуэльный вызов: Тургенев - Толстой и т. д., и т. д. Но сейчас как зримое отражение мира и согласия - эта уникальная литературная группа, где и Гончаров, и Тургенев, и Толстой... Нет только подлинного центра, собравшего и объединившего всех - тогда и многих - потом:

    Некрасова - явно по болезни.

    Продержалось оно, это соглашение, почти два года и в начале 1858-го опять-таки по инициативе Некрасова было расторгнуто. "Надеюсь, - написал в феврале 1858 года Некрасов Толстому, - взглянув на дело беспристрастно. Вы согласитесь, что нужно было так поступить. Дело не в деньгах, не в том, чтоб мне были развязаны руки, а в упрощении отношений, так как легкость взгляда некоторых участников на прежнее наше условие делала его обязательным только для редакции "Современника". Этому надо было положить конец".

    Испытали облегчение и участники: "Я очень доволен этим оборотом дела. Словно на волю отпустили... - поделился с Толстым Тургенев, впрочем, прибавив меланхолически: - Хотя на что она, эта воля?"

    Во всяком случае, в 1856 году положение журнала казалось упроченным. "Журнал идет хорошо", - сообщает Некрасов Тургеневу в мае 1856 года, а начиная с октябрьского номера журнал постоянно рекламно напоминал: с 1857 года будут принимать в "Современнике" исключительное и постоянное участие Д. В. Григорович, А. Н. Островский, граф Л. Н. Толстой, И. С. Тургенев.

    1855-1856 годы стали для Некрасова порубежным временем еще в одном отношении. Он собрал книгу своих стихов. Она стала первой (сборник "Мечты и звуки" в данном случае не в счет, да и сам Некрасов никогда его в счет не ставит), хотя начавший ее подготовку еще в пору болезни поэт полагал, что она и последняя. В силу некоторых обстоятельств, сложившихся в цензурном ведомстве (в частности, предполагавшийся уход Мусина-Пушкина, возможно, не без его тайного желания подложить свинью начальству и пропустившего книгу), уже 14 мая на некрасовский сборник было получено цензурное разрешение. Но выхода книги Некрасов не дождался. В августе 1856 года после долгих сборов и многих медицинских, житейских, туристских и тому подобных консультаций он впервые поехал на Запад. В Вене его ждала уехавшая раньше Панаева. В Европе Некрасов провел почти год. Равнодушно проехав мимо Берлина, он побыл в Вене, а затем отправился в Италию: Венеция, Флоренция, Феррара, Болонья. Затем-и надолго- Рим... Кроме того, Генуя, Неаполь, Сорренто. Два выезда в Париж: один к тому же с совсем уж кратким визитом из него в Лондон.

    Некрасов не был ни западником, ни славянофилом. Он не восхвалял Европы и не изничтожал ее. Вену с "любопытством осматривал", по словам Панаевой. Восхищался Венецией: "Волшебный город, - поэтичнее даже во сне ничего не увидишь", по его собственным словам. И, конечно, Римом: "Рим мне тем больше нравится, чем больше живу в нем". Кажется, ни слова о Париже. Тем более о Лондоне. Писательски же к Европе Некрасов остался абсолютно равнодушен. В конце сентября он сообщал Дружинину из Рима: "Не ждите от меня никаких описаний: описывать Европу так же скучно, как весело ездить по ней". А он уже имел все возможности ездить "весело": дорогие врачи, первоклассные гостиницы... Постоянно - итальянская опера.

    Сотрудничавший в "Современнике" литератор Петр Михайлович Ковалевский, который жил тогда в Риме и сразу же явился к Некрасову с визитом, вспоминал: "Эта неожиданная встреча, этот отель (дорогой отель на площади Испании. - Н. С.) и эта красивая брюнетка (Авдотья Яковлевна Панаева. - Н.С.) вызвали невольно из памяти первую мою встречу Некрасова на Невском проспекте, дрогнущего в глубокую осень в легком пальто и ненадежных сапогах, помнится, даже в соломенной шляпе с толкучего рынка".

    Впрочем, ни удобствами, ни комфортом Некрасов не упивался. Состояние, в котором он пребывал, обычное состояние, кроме того, конечно, что все больше поправлялось здоровье (ничуть, кстати, не избавившее от регулярных приступов тяжелой хандры). "Я живу так себе, - сообщает он Тургеневу из Рима, - ни худо, ни хорошо - или, вернее, то хорошо, то худо - полосами".

    Вообще, судя по немногочисленным свидетельствам, собственным и других, некрасовский взгляд на Запад - обычного, умного и достаточно равнодушного туриста. Скажем, ни следа той кровной озабоченности и заинтересованности в самих обличениях Запада, что есть у Герцена или у Достоевского. "О путешествии, - пишет он Тургеневу месяца через полтора после отъезда, - не умею ничего сказать. Не потому, впрочем, что ровно ничего не заметил, а потому, что как-то сам еще плохо доверяю впечатлениям, которые испытываю, и мыслям, которые приходят в голову. Одно верно, что, кроме природы, все остальное производит на меня скорее тяжелое, нежели отрадное впечатление".

    "Кроме природы". Любопытно, что в равнодушии к Италии, даже уже и к ее природе, Некрасова далеко перещеголял такой поэт "чистого искусства" с его культом красоты, но именно русский поэт, как Фет. Кстати сказать, он тоже в это время был в Риме и постоянно общался с Некрасовым.

    Не слишком удивляешься, когда Некрасов заявляет, что он "в Италии писал о русских ссыльных". Но и Фет почти повторяет Некрасова в стихах:

     

    Италия, ты сердцу солгала!

    Как долго я в душе тебя лелеял, -

    Но не такой мечта тебя нашла,

    И не родным мне воздух твой повеял.

    В твоих степях любимый образ мой

    Не мог, опять воскреснувши, не вырость,

    Сын севера, люблю я шум лесной

    И зелени растительную сырость.

     

    А в "Воспоминаниях" своих Фет пишет: "Намереваюсь пройти подробности моего пребывания на классической итальянской почве".

    можно было усмотреть намеки на "вольный" Запад:

     

    Но погодите: повеет весной

    С теплого края, оттуда, где люди

    Дышат вольнее - всей силою груди.

     

    Поскольку в цензуре не только с "волей", но и со всеми производными от нее было строго, видимо, и возник вариант:

     

    Дышат вольнее - в три четверти груди.

     

    отмеренной тремя четвертями воле.

    в России, оказалось, если приложить известные стихи Фета, что "вот эта книжка небольшая томов премногих тяжелей". Оказалось, что разбросанные на протяжении многих лет по страницам многих сборников и журналов стихи, будучи собраны вместе, бесконечно усилили друг друга и дали неожиданный эффект - буквально лучевого пучка. Это сразу понял чуткий Тургенев, когда сказал, что стихи Некрасова, собранные вместе, жгутся.

    "Едва ли это не самая многозначительная книга нашего времени" (М. Лонгинов - И. Тургеневу).

    "Что ни толкуй его противники - а популярнее его нет у нас теперь писателя" (И. Тургенев - М. Лонгинову).

    "Из России я имею известие о громадном и неслыханном успехе "Стихотворений" Некрасова... этого не бывало со времен Пушкина" (И. Тургенев - А. Герцену).

    "Восторг всеобщий... Вы теперь лучшая надежда, можно сказать, единственная прекрасная надежда нашей литературы" (И. Чернышевский - Н. Некрасову).

    А когда в 1858 году Александр Дюма, будучи в России, захочет приобрести эту "книжку небольшую", то она потянет на 64 франка, или на 16 - тогда в высшей степени полновесных - рублей; более чем в десять раз дороже того, что она стоила по номиналу. Дело в том, что, по сути, Дюма приобретал уже запрещенную литературу: оглушительный положительный эффект прямо определил оглушающий отрицательный.

    К тому же "подставился" замещавший Некрасова Чернышевский, точнее, подставил, невольно, конечно, журнал. Он не удержался и в заметке-сообщении о выходе сборника Некрасова перепечатал "Поэт и гражданин", "Забытая деревня" и "Отрывки из путевых записок графа Гаранского" - три стихотворения, никогда до того нигде не печатавшиеся. И явно многоопытным Некрасовым не случайно не печатавшиеся в журнале. За сборник он отвечал самим собой, за журнал - всем журналом. Недаром официальному редактору Панаеву тут же было объявлено, "что первая подобная выходка подвергнет его журнал совершенному прекращению". Но журнальная перепечатка угробила и сборник.

    Министерство народного просвещения предписало, чтобы "в московских периодических изданиях не было печатаемо ни статей, касающихся этой книги, ни, в особенности, выписок из оной". Предписание Минпроса было подтверждено, расширено и усилено секретным циркуляром МВД с тем, чтобы "книга под заглавием "Стихотворения Н. Некрасова" не была дозволена к новому изданию и чтобы не разрешались к печати ни статьи, касающиеся сей книги, ни, в особенности, выписки из оной". Благожелательный Бекетов от цензурования журнала был отстранен.

    Опять действовали силы большие и сильнейшие, чем цензурное ведомство. "Беда, которую я навлек на "Современник" этою перепечаткою, - вспоминал позднее Чернышевский, - была очень тяжела и продолжительна. Цензура очень долго оставалась в необходимости давить "Современник" --года три, это наименьшее... О том, какой вред нанес я этим безрассудством лично Некрасову, нечего и толковать: известно, что целых четыре года цензура оставалась лишена возможности дозволить второе издание его "Стихотворений".

    Естественно, за границей все эти русские дела занимали, радовали, огорчали, волновали поэта. Через П. Анненкова - брата крупного сановника, Тургенева, Некрасов пытается выяснить, "откуда вышла буря: от министерства или "докладывалась выше"?". Видимо, выяснить на предмет возможной нейтрализации. А может, и так пронесет: "Мы видывали цензурные бури и пострашнее - при - Николае I, да пережили". Все-таки на дворе уже шел 1856 год - второй год после окончания "мрачного семилетия".

    В общем, глядя, так сказать, внешним оком на Европу, внутренне Некрасов продолжал жить русской жизнью. И не только журнально-издательскими ее событиями. Но прежде всего писательски. Некрасов действительно и в Италии "писал о русских ссыльных": такой его своеобразной "итальянской поэмой" стала поэма о русской Сибири "Несчастные". Некрасов чуть ли не первым во всей нашей литературе вышел к почти всегда для России актуальной проблеме - репрессированных и к иногда актуальной теме - реабилитированных.

    В 1855- 1856 годах - со сменой царей - и тема политических репрессий и тема реабилитации политических приобрели особую остроту и для первой волны (декабристы) и для второй (петрашевцы). Некрасова, понятно, тогда волновала больше вторая - это были современники, "свои" люди, и, может быть, особенно важно для Некрасова то, что они сидели с "народом". Именно их, политических, правительство впервые объединило местом отсидки с уголовниками.

    В отличие от сравнительно небольших и персональных поэм "Белинский" и "Саша" "Несчастные" - уже "поэма коллектива", это история человека, попавшего на каторгу за убийство из ревности, включила у Некрасова разнообразные картины и русской провинции, и русской столицы, и русской каторги. В то же время поэма очень лирична, то есть в данном случае лична, даже автобиографична. Описание ранних лет героя возвращает к ярославскому детству поэта, находит соответствие в "Родине", в стихах "В неведомой глуши, в деревне полудикой...". То же можно сказать об описании столицы. Как ни странно может показаться, но убийство из ревности тоже автобиографично. Не в уголовщине, естественно, дело, но настроение, общая атмосфера отношений его и ее явно восходит к отношениям поэта и Панаевой (в пору создания поэмы, как, впрочем, и почти всегда, крайне неровным, мучительным и мучающе ревнивым) и тоже находят соответствие в "панаевских" стихах:

     

    О ты, кого я с ужасом бежал,

    Кому с любовью рвался я в объятья,

    Кому чистосердечно расточал

    Благословенья и проклятья, -

    Тебя уж нет! На жизненной стезе

    Оставив след загадочный и странный,

    Являясь ангелом в грозе

    И демоном у пристани желанной, -

    Погибла ты... Ты сладить не могла

    Ни с бурным сердцем, ни с судьбою

    И, бездну вырыв подо мною,

    Сама в ней первая легла...

    Ругаясь буйно над кумиром,

    Когда-то сердцу дорогим,

    Я мог бы перед целым миром

    Клеймом отметить роковым

    Твой путь. Но за пределы гроба

    Не перешла вражда моя,

    Я понял: мы виновны оба...

    Но тяжелей наказан я!

     

    В большей мере условна вторая часть - на каторге. Есть во второй, "каторжной" части герой - Крот (очевидно, политический) с Наверное, "отрыв" от реальной отечественной действительности помогал писать и закончить на идеальной итальянской почве эту русскую романтическую поэму.

    "Идеальные" же вершины Италии помогли Некрасову как никогда высоко подняться и на русскую "идеальную" вершину - к Пушкину.

    Пушкину". В поэме антипушкинское содержание с почти прямой полемикой (картины Петербурга, например) все же реализовалось в пушкинской форме:

     

    О город, город роковой!

    С певцом твоих громад красивых,

    Твоей оградой вековой,

    Твоих солдат, коней ретивых

    И всей потехи боевой,

    Плененный лирой сладкострунной,

    Не спорю я: прекрасен ты.

    В безмолвье полночи безлунной,

    В движенье гордой суеты!..

    Всё так. Но если ненароком

    В твои пределы загляну,

    Купаясь в омуте глубоком,

    Переживая старину,

    Душа болит. Не в залах бальных,

    Где торжествует суета,

    В приютах нищеты печальных

    Блуждает грустная мечта.

    Не лучезарный, золотистый,

    Но редкий солнца луч... о нет!

    Твой день больной, твой вечер мглистый,

    Туманный, медленный рассвет

    Воображенье мне рисует...

     

    вышло, не знаю..."

    Некрасов - великий поэт - действительно проник в тайну другого великого поэта - Пушкина. И речь не о внешних приметах стихов: так после Пушкина писала почти вся русская поэзия. Некрасов писал как Пушкин. Это действительно было чудо: "Это случилось в первый раз в моей жизни". Еще бы - побыть Пушкиным. хороши". А здесь - целая поэма! И - "пушкински хороша". Но, строго говоря, это довольно двусмысленный комплимент некрасовским стихам. И недаром уже при восприятии собственно некрасовских стихов тургеневский слух иной раз сбивался, а потом и совсем сбился.

    цензурных гонениях и, значит, о возможности новых. Но внутренне, возможно, пришло ощущение, что пишется уже про свое, но не свое. Тем не менее на пути к своему, к своей поэзии вообще и к своей образом у Гоголя, рождалось особое новое ощущение и знание России в ее целом, в ее, как говаривали в девятнадцатом веке, субстанциальных особенностях. "Верю теперь, - пишет Некрасов Тургеневу, - что на чужбине живее видишь Родину".

    по-новому и в целом видеть Россию. Это ощущение и знание немедленно проявились по возвращении на родину. И проявились двояко.

    В свое время, в анкете 1919 года, Александр Блок, отвечая на вопрос о народолюбии Некрасова, ответил: "Оно неподдельное и настоящее, то есть двойственное (любовь - вражда)..."

    Если это так, то такая двойственность сказалась в стихах сразу по возвращении. С "идеальных" высот пришлось буквально опускаться в дерьмо, что поэт и засвидетельствовал.

    "А надо правду сказать, - пишет он летом 1857 года из Петергофа Тургеневу, - какое бы унылое впечатление ни производила Европа, стоит воротиться, чтобы начать думать о ней с уважением и отрадой. Серо, серо! Глупо, дико, глухо - и почти безнадежно... Что до меня, я доволен своим возвращением. Русская жизнь имеет счастливую особенность сводить человека с идеальных вершин, поминутно напоминая ему, какая он дрянь, - дрянью кажется и все прочее и самая жизнь - дрянью, о которой не стоит много думать".

    И все-таки!

    "И все-таки я должен сознаться, что сердце у меня билось как-то особенно при виде "родных полей" и русского мужика". В письме "родные поля" в двусмысленных кавычках. В стихах все кавычки снялись. Именно в это время, именно после Италии впервые в некрасовских стихах в такой степени прорвалась любовь к России и впервые к России в ее целом, к ее природе вообще, к ее народу в особенности.

    Некрасов сообщает Толстому, как бы отмечая явление новое и чуть ли не неожиданное: "Написал длинные стихи, исполненные любви (не шутя) к родине". "Длинные стихи" - это "Тишина": не то действительно очень длинное стихотворение, не то сравнительно короткая - в пять страничек - поэма лета 1857 года:

     

    Всё рожь кругом, как степь живая,

    Ни замков, ни морей, ни гор...

    Спасибо, сторона родная,

    За твой врачующий простор!

    За дальним Средиземным морем,

    Под небом ярче твоего,

    Искал я примиренья с горем, "

    И не нашел я ничего!

    Я там не свой: хандрю, немею,

    Не одолев мою судьбу,

    Я там погнулся перед нею.

    Но ты дохнула - и сумею,

    Быть может, выдержать борьбу!

    Я твой. Пусть ропот укоризны

    За мною по пятам бежал,

    Не небесам чужой отчизны -

    Я песни родине слагал! И ныне жадно поверяю

    Мечту любимую мою

    И в умиленьи посылаю

    Всему привет...

     

    Это уникальное в русской литературе представление русского пейзажа в самой его сути, самой идеи конечно, не красота. Ничто не останавливает взора, не приковывает, не насыщает, не ослепляет его. Красота русской природы - невидимая красота, она вся в чувстве легко и неустанно размыкающихся и расступающихся горизонтов. Она не столько красота на горизонте, сколько красота за горизонтом...

    Вся красота русского пейзажа в том, что в нем нет самодовлеющих, себе тяготеющих красок: снежных вершин, незабываемых очертаний горных хребтов, как сапфир, синих озер, вычурных деревьев и экзотических цветов. Вообще ничего нету, есть только некое "вообще". Нет никаких форм, ибо все формы поглощаются бесформенностью, смысл дали - в бесконечности, смысл бесконечности - в Боге.

    Так связаны в русской равнинности, в разливе деревенской России убожество заполняющих ее форм с божественностью охватывающих ее горизонтов" (Ф. Степун).

    Некрасов в "Тишине" как только, оттолкнувшись от Европы, художнически познал идею русского пейзажа, так и пошел к России - вообще, к народу - о целом, к Богу - в бесконечности.

    Любовь к России в целом и вызвала в целом положительные - иногда и восторженные - о поэме отзывы: и либералов, и почвенников, и славянофилов...

    Промолчали, кажется, только те, кого позднее, уже в наше время, стали называть революционными демократами.

    В "Тишине" есть только одна "громкая" глава - о Севастополе. Но Некрасов взялся пропеть "Славься" не победе. Не поражению, конечно, - но народному страданию и подвигу.

     

    Народ-герой! В борьбе суровой

    Ты не шатнулся до конца,

    Светлее твой венец терновый

    Победоносного венца!

     

    Война не безусловно ответила поэту на вопрос о народе, но безусловно его поставила. А что дальше? Тишина. Это и вопрос к народу и ответ о народе: точный исторический ответ поэта, устремившегося к народу и ничего там не услышавшего. А время идет, год за годом. 1856 год - тишина, 1857 год - тишина, 1858 год - тишина...

    и одерживала победы гласность, обсуждались возможные реформы. "В Петербурге, в Москве, - пишет в одном из писем Лев Толстой, - все что-то кричат, негодуют, ожидают чего-то, а в глуши тоже происходят патриархальные варварство, воровство и беззаконие". Но эта "глушь", о которой говорит Толстой, отнюдь не та "тишина", о которой пишет Некрасов.

     

    В столицах шум, гремят витии,

    Кипит словесная война,

    А там, во глубине России, -

    Там вековая тишина.

    Лишь ветер не дает покою

    Вершинам придорожных ив,

    И выгибаются дугою,

    Целуясь с матерью-землею,

    Колосья бесконечных нив...

     

    Толстой-корреспондент видит провинциальную российскую глушь. Некрасов-поэт слушает глубину России, и это, кстати, отнюдь не то, что потом стали называть российской глубинкой.

    национальных глубин.

    казенных патриотов, и - особенно - гласность: любимое либеральное заклинание:

     

    Всевышней волею Зевеса

    Вдруг пробудившись ото сна, •

    Как быстро по пути прогресса

    Шагает русская страна!

     

    В печати уж давно не странность

    Слова "прогресс" и "либерал",

    И слово дикое - "гуманность"

     Уж повторяет генерал.

     

    "Русская страна" в иронических стихах поэта от сна пробудилась, а вот Россия - в серьезных - нет. Потому-то другой постоянно, до навязчивости сопровождающий тишину образ - сон. Поэт буквально мечется в поисках хоть как-то определенного ответа. Один - в "Тишине":

     

    Над всею Русью тишина,

    Но - не предшественница сна:

    Ей солнце правды в очи блещет,

    И думу думает она.

     

    стихов "Тишины", но уже с иным знаком:

     

    Над всей Россией беспредельной

    Стоит такая тишина,

    Как будто впала в сон смертельный

    Давно дремавшая страна.

     

    В конце концов ответам предпочтена констатация: там вековая тишина.

    И все. А за вопросом естественны и неизбежны новые бессильные взывания к спящему, и посильные расталкивания, и мучительные размышления.

    рода стихотворение нет возможности не поместить". Не есть возможность поместить, а невозможно не поместить - вот в каких крайних степенях оценил эти стихи решительно враждебно настроенный тогда к Некрасову Герцен.

    вроде бытового факта, от частного житейского наблюдения. Некрасов к этому времени уже жил на Литейном проспекте (тогда на Литейной улице), занимая громадную квартиру, здесь же и другая - панаевская (Ивана Ивановича) квартира и большие панаевские (Авдотьи Яковлевны) апартаменты. Напротив, чуть под углом, массивный дом дворцового типа с действительно парадным подъездом. Историю возникновения стихотворения рассказала Панаева. Дальше мы увидим, как удивительно проецируется стихотворение на этот житейский фон и сколь многое он в стихотворении раскрывает и каким воистину чудесным превращениям подвергается.

    Накануне того дня, как было написано это стихотворение, я заметила Некрасову, что давно уже не было его стихотворений в "Современнике".

    - У меня нет желания писать стихи для того, чтобы прочесть двум-трем лицам и спрятать их в ящик письменного стола... Да и такая пустота в голове: никакой мысли подходящей нет, чтобы написать что-нибудь.

    На другое утро я встала рано и, подойдя к окну, заинтересовалась крестьянами, сидевшими на ступеньках лестницы парадного подъезда в доме, где жил министр государственных имуществ.

    Была глубокая осень, утро было холодное и дождливое. По всем вероятиям, крестьяне желали подать какое-нибудь прошение и спозаранку явились к дому. Швейцар, выметая лестницу, прогнал их, они укрылись за выступом подъезда и переминались с ноги на ногу, прижавшись у стены и промокая на дожде. Я пошла к Некрасову и рассказала ему о виденной мною сцене. Он подошел к окну в тот момент, когда дворники дома и городовой гнали крестьян прочь, толкая их в спину. Некрасов сжал губы и нервно пощипывал усы, потом быстро отошел от окна и улегся опять на диване. Часа через два он прочел мне стихотворение "У парадного подъезда".

    Естественно, прочел, видимо, какой-то первоначальный набросок, ибо стихотворение никак не плод двухчасовой импровизации, ни по объему, ни по характеру, не говоря уже о том, что оно уходит в толщу русской поэзии.

    Поражает, сколь при всем, как говорится, новаторстве углублен Некрасов в литературную традицию. В этом смысле он самый верный и деликатный ученик, подобно Пушкину, которому никогда в голову не приходило декларировать сокрушение своих учителей. "Народный" Некрасов - один из самых "литературных" наших поэтов с обостреннейшей чуткостью на такую литературность. Знаменитые "Размышления y napa-дного подъезда" тому очень наглядный пример.

    Определить раздумья, впечатления от увиденного как размышления значило и указать на высокую одическую традицию, идущую от XVIII века. Так назывались известные оды Ломоносова "Утренние размышления о Божием величестве" или "Вечерние размышления о Божием величестве, при случае великого северного сияния".

    Некрасов часто пользуется традиционными жанровыми определениями (ода, баллада, элегия, размышления...) и в то же время смещает привычные представления о поэтическом: "опыт современной баллады", "современная ода", "Размышления" - но не о "Божием величестве", а "У парадного подъезда". "Высокие" некрасовские слова уже не однозначны, как у Ломоносова, несут многообразный смысл.

    При том, что некрасовское стихотворение восходит вообще к одической литературе XVIII века, у него есть и очень конкретный источник. Это ода Державина "Вельможа", в свое время, может быть, не менее знаменитая, чем "Размышления у парадного подъезда": Белинский называл ее "сатирической" одой - "нравственно-философического содержания". И "ода" Некрасова "Размышления у парадного подъезда" - сатирическая. Есть в ней, как увидим, и свое нравственно-философическое содержание. Сходен и сюжет. У Державина те же ожидающие в передней и убогий старик и вдовица. Но вот таких просителей в оде Державина не было:

     

    Раз я видел, сюда мужики подошли,

    Деревенские русские люди,

    Помолились на церковь и стали вдали,

    Свесив русые головы к груди;

    Показался швейцар - "Допусти", - говорят

    с выраженьем надежды и муки,

    Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд!

    Загорелые лица и руки,

    Армячишка худой на плечах,

    По котомке на спинах согнутых,

    Крест на шее, и кровь на ногах...

     

    разговора о "Размышлениях у парадного подъезда" в современной книжке о Некрасове: "Первая часть - изображение одной из сцен "физиологии" столицы - прихода мужиков и расправы с ними швейцара... "Худой армячишка", "кровь на ногах", "самодельные лапти"- все это точно и зримо рисует крайнюю степень нищеты, горя, униженности крестьян. Его изображение - предельно правдивое и точное - перекликается с реалистически суровой манерой таких мастеров, как Перов и Репин".

    Не стихи, а иллюстрация социальной жизни. К тому же книги стихов Некрасова и книги о стихах Некрасова любят сопровождать живописью - прежде всего передвижников: получается этакая иллюстрация к иллюстрации, окончательно вытесняющая стихи в их самости. А в стихах, и у Некрасова тоже, есть своя особая конкретность и точность - совсем иная, чем в живописи или даже в прозе.

    Когда Некрасов сказал, что дело поэзии - синтезис, то он имел в виду "синтезис" как дело поэтического обобщения, только в поэзии и возможное. Когда Лев Толстой заметил по поводу стихов Тютчева -

     

    Лишь паутины тонкий волос

    Блестит на праздной борозде -

     

    что так употребленное слово праздной могло появиться лишь в поэзии, то он имел в виду, что вне ее оно теряет всякий смысл.

    Особенности поэтического изображения заключаются отнюдь не только в стихотворном размере или в рифмах. Можно ли представить в прозе такое: "мужики, деревенские русские люди"? Ясно, что если мужики, то деревенские люди и что за разъяснение - "русские"? Не французы же, в самом деле? Правда, давно замечено, что в "Мертвых душах" Гоголя уже в первых строчках рассказа о событии, имеющем быть в самом центре России, тоже сказано: "только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания..." и т. д. Не забудем, однако, что Гоголь и писал не роман или повесть, а хотя и в прозе, но - поэму.

    Так и в стихах Некрасова слова "...мужики, деревенские русские люди" являют отнюдь не прозаический, а эпический, высокий, поэмный склад.

    Сами же мужики в таком поэтическом изображении как раз теряют единичность, конкретность, если угодно, зримость и наглядность, а приобретают некую символическую всеобщность русского деревенского люда. За ними или, вернее, в них как бы вся деревенская Русь, за которую они представительствуют, от лица которой они явились. И если в начале к подъезду подъезжал целый город - холопский, то здесь к нему подошла как бы целая страна - крестьянская.

    Реальные приметы: "загорелые лица и руки", "армячишка худой на плечах, по котомке на спинах согнутых" - характеризуют их всех, любое определение приложимо к каждому. Ни один из группы не выделен. Мужиков несколько, но они сливаются в образ одного человека. Скажем, здесь у всех этих русских людей" "русые волосы" (перекличка слов "русские" - "русые" тоже сближает всех в одно). Можно ли представить такое в живописи, да еще у передвижников? А уж заключительные слова вообще вне всякой бытовой достоверности: "Крест на шее и кровь на ногах". Поэт уже не может сказать о крестах, как о котомках на спинах. Крест один на всех. "Крест (!) на шее и кровь (!) на ногах" - последняя примета, собравшая всю группу в один образ, осенившая ее и придавшая ей почти символическую обобщенность страдания и подвижничества.

    В то же время символ этот совсем не отвлеченный, не бесплотный. Мужики не перестают быть и реальными мужиками, в лаптях, прибредшими "из каких-нибудь дальних губерний". Мы видели, что, по рассказу Панаевой, поэт наблюдал из окна своей квартиры, как крестьян отгоняли от подъезда дворники и полицейские. Крестьяне выглядели озябшими и промокшими: было осеннее петербургское утро, холодное и дождливое. Казалось бы, какая "натура" для рассказа об униженных и обиженных!

    В стихотворении же говорится о палящем (это в Петербурге-то!) солнце:

     

    ...И захлопнулась дверь. Постояв,

    Развязали кошли пилигримы.

    Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв,

    И пошли они, солнцем палимы,

    Повторяя: "Суди его Бог!"

     

    И не случайно. Когда члены одного из революционных кружков - чайковцы издавали некрасовские "Размышления у парадного подъезда" в целях революционной пропаганды (а использовали "Размышления" в этих целях постоянно), то они заменили слово "пилигримы" на "наши странники". Некрасовский образ был даже не упрощен, а просто уничтожен. Ибо "пилигримы" рифмуется с "солнцем палимы" не только внешне: ведь так, пусть на миг, перед нами мелькнула картина жарких палестинских пустынь и бредущих под палящим солнцем паломников. Может быть, с чуть заметным оттенком горькой иронии (пилигримы), впрочем, тут же снятым. В этом же высоком ряду и "кошли" и "скудная лепта".

    Не будучи допущенными, крестьяне опять-таки обращаются к высшему началу, к Богу. Здесь, на этом месте, в таких стихах невозможна никакая другая реакция на отказ, казалось бы, житейски самая оправданная: выругаться или плюнуть с досады. Здесь невозможно даже позднее появившееся: "все пропьют бедняки до рубля". Крестьяне повторяют лишь:

    "Суди его Бог!" И то, что они "с непокрытыми шли головами", накладывает последний штрих на образ крестьян, высокий и трагический образ подвижников и страдальцев.

    После этого поэт вводит нас в иной, противоположный, противостоящий мир: в самих стихах эта другая часть отделена. Отделенность подчеркнута и резко изменившейся парной рифмовкой, которая появилась в стихотворении впервые:

     

    А владелец роскошных палат

    Еще сном был глубоким объят...

    Ты, считающий жизнью завидною

    Упоение лестью бесстыдною...

     

    Образ вельможи показался уже в сцене с мужиками в одном точно найденном словечке - "наш":

     

    Кто-то крикнул швейцару: "Гони!

    Наш не любит оборванной черни!"

     

    Чернышевский: "Могу сказать, что картина:

     

    "Созерцая, как солнце пурпурное

    Погружается в море лазурное..." и т. д. -

     

    живое воспоминание о том, как дряхлый русский грелся на солнце "под пленительным небом" Южной Италии (не Сицилии). Фамилия этого старика - граф Чернышев". Чернышев, который здесь упомянут, очевидно, А. И. Чернышев, бывший николаевским военным министром, позднее председателем Государственного совета. Своей головокружительной карьерой он был обязан прежде всего жестокому и подлому поведению в пору декабристского восстания 1825 года и после него. Некрасов, видимо, недаром обронил презрительное - "герой". На счету Чернышева было и такое "геройское" дело, как руководство казнью декабристов.

    В то же время, когда было написано стихотворение, в "роскошных палатах", в доме, находившемся почти напротив квартиры Некрасова, из которой поэт и увидел сцену у "парадного подъезда", жил министр государственных имуществ М. Н. Муравьев, будущий усмиритель польского восстания: оно произойдет через пять лет после создания стихотворения, в 1863 году. Поэт выступил в роли своеобразного пророка, сказав не только о вешателе прошлого, но и о вешателе будущего: кличка "вешатель" после 1863 года прочно прикрепилась к Муравьеву.

    Но если "владелец роскошных палат", в свою очередь, наблюдал за подъездом дома напротив, то и он видел "по торжественным дням" поучительные сцены. И если он не завидовал, то, как пишет Панаева, "конечно, многие завидовали Некрасову, что у подъезда квартиры по вечерам стояли блестящие экипажи очень важных особ".

    Так что стихи:

     

    Ты, считающий жизнью завидною

    Упоение лестью бесстыдною,

    Волокитство, обжорство, игру... -

     

    не абсолютно обходили и автора: а уж "его ужинами, - свидетельствует Панаева, - восхищались богачи-гастрономы, сам Некрасов бросал тысячи на свои прихоти, выписывал из Англии ружья и охотничьих собак". Да и из-под "пленительного неба Южной Италии (не Силиции)" он вернулся совсем недавно. Так что все эти стихи лично прочувствованы и душевно пережиты. Лестью, правду сказать (ее, конечно, хватало), поэт не упивался, а раздражался. "Волокитство" же, "обжорство", "игру" он, говоря грибоедовским стихом, "английского клоба старинный верный член до гроба", знал не со стороны. А членом этого, самого элитного клуба России, попасть в который, кстати, было очень трудно, он состоял с 1851 года и действительно "до гроба", то есть больше четверти века. "Но если бы, - продолжает Панаева, - кто-нибудь видел, как он по двое суток лежал у себя в кабинете в страшной хандре, твердя в нервном раздражении, что ему все опротивело в жизни, а главное - он сам себе противен, то, конечно, не завидовал бы ему...

    В хандре он злился на меня за то, что я уговаривала его изменить свой образ жизни, который доставлял ему по временам такие мучительные страдания, я припоминала ему, что, несмотря на все лишения прежней своей жизни, он не испытывал такого убийственного настроения духа. Некрасов находил, что я будто бы нарочно усиливаю своими разговорами его и без того ужасное настроение:

    - Чем бы развлечь человека, а вы его добиваете.

    - Развлекателей у вас развелось с тех пор много, как вы сделались капиталистом, - отвечала я.

    Некрасов раздражительно прерывал меня:

    - Я не так глуп, чтобы не видеть перемен в отношениях к себе людей. Начиная с невежд и кончая образованными..."

    И Некрасову случалось подъезжать к парадным подъездам: так что такой опыт у него был. Хотя и "от противного". Здесь поведение и "вельмож" и "швейцаров" ярко свидетельствует, какое громадное влияние во вторую половину своей жизни имел поэт в очень высоких сферах официальной России. Вот два эпизода. Один из 60-х годов, другой - из 70-х. Каждый из них по-своему подтверждает верность правде другого. Один - рассказ разночинца. Другой - чиновника.

    Начинающий писатель Г. Потанин просит у Некрасова похлопотать о месте учителя после нескольких своих самостоятельных и безуспешных попыток. Некрасов собирается: "Теперь идем и едем", - и тут же велел заложить коляску.

    В то время, за отсутствием министра народного просвещения, заведовал министерством Ковалевский, и мы отправились к нему. Холод меня пронял, когда и здесь я встретил неудачу, швейцар доложил, что министр болен и не принимает.

    - Скажи, что приехал Некрасов - по делу.

    Я, конечно, с трепетом ждал ответа. Но вместо ответа вышел военный генерал, сам Ковалевский.

    - Ах, Николай Алексеевич, извините, для вас я всегда здоров и принимаю, - милости прошу.

    Ковалевский пытливо посмотрел на меня.

    - Я вас долго не отвлеку от дела - рекомендую: вот господин Потанин имеет к вам покорнейшую просьбу, он хочет получить место по вашему министерству.

    - Очень, очень рад услужить! Какое же место угодно иметь господину Потанину, в провинции или здесь в Петербурге?

    - Да это будущий мой сотрудник, так лучше бы здесь.

    - С удовольствием, дорогой Николай Алексеевич, чтобы не откладывать - я сейчас... - Ковалевский прошел к столу и на небольшом листке бумаги написал, кажется, немного слов.

    - Вот это, господин Потанин, вы потрудитесь передать Ивану Давидовичу Делянову, попечителю, - там для вас сделают все, что угодно".

    А следующая сцена уже у Делянова, графа, будущего уже в 80-е годы знаменитого министра-консерватора, который, продолжает Потанин, подвинул мне кресло, ласково пригласил сесть и с особенным вниманием выслушал, что мне нужно.

    - Какое вам будет угодно место?

    "Вот как, - подумал я, - теперь не то, что тогда!"

    Ну, допустим, что к Ковалевскому Некрасова приближала дружба с его братом, сотрудником "Современника". Но вот случай с другим министром, отдаленным от поэта явной враждебностью, руководителем МВД.

    в 1880-х годах боярской шапке, то едва успевал отвечать на поклоны прохожих и проезжих, а как велик был его авторитет даже в самых высших сферах, наглядно характеризуется вот, например, каким фактом. Однажды при мне подъехал он к дому министра внутренних дел, генерал-адъютанта А. Е. Тимашева, и спросил стоявшего в дверях швейцара: можно ли видеть министра? Швейцар ответил, что министр никого в тот день не принимал, но полюбопытствовал, кто он, и, услышав фамилию, - твердо произнес:

    - Вас-то, я полагаю, примет. Позвольте-ка Вашу карточку, и я сию минуту доложу об Вас, а Вы благоволите подождать.

    Николай Алексеевич дал швейцару карточку и продолжал сидеть в экипаже, а вернувшийся минут через пять швейцар с торжеством сказал ему: "Пожалуйте, его высокопревосходительство Вас просит".

    И Николай Алексеевич провел у покойного Тимашева с час..."

    говоря нынешним сокращенным словом, главка прямо едет к министру. И успевает. При всем враждебном отношении к журналу Тимашев не решился утвердить взыскание. Или, может быть, решился не утвердить.

    Правда, что касается визитов по торжественным и не по торжественным дням, то некрасовский дом отдавал должное прежде всего генеральским визитам. И причиной был, судя по воспоминаниям А. Я. Панаевой, некрасовский лакей Петр, внешне, кажется, очень похожий на гоголевского, вернее, чичиковского лакея Петрушку: "Всем лакеям присуще благоговение к гостям-генералам или титулованным лицам, но в Петре это чувство доходило до высшей степени. Он вбегал в кабинет Некрасова и задыхающимся голосом произносил: "Генерал-с приехал!" И тут только можно было видеть, какого цвета глаза его, потому что они были вытаращены.

    Некрасов не мог добиться от Петра, чтобы он никого не принимал, когда бывала спешная работа по журналу. Петр отказывал всем посетителям, но генерала впускал и на выговоры Некрасова бормотал: "Ведь генерал-с, вот".

    Вообще же удивительно не то, что с некрасовских журналов взыскивали и тот же "Современник" наконец запретили, а то, что так долго не запрещали. Кстати сказать, когда А. Н. Островский в тяжелом положении взывает к Некрасову ("Будьте отец и благодетель!"), то имеет в виду его возможность "повлиять" на С. А. Гедеонова - директора императорских театров - в своем роде министра, или на А. В. Адлерберга - уже тогда без пяти минут министра императорского двора да к тому же и друга самого императора. Так что к поэту обращались, как бы зная, по грибоедовскому стиху, "с министрами про вашу связь". Но вернемся к нашему подъезду.

    Конечно, образ вельможи, созданный в некрасовском стихотворении, много шире своих реальных прототипов, да во многом иной и по сути. Это уж никак не фигура николаевского чиновника, скажем, М. Н. Муравьева: жестокого, умного, страшно работоспособного и образованного: в частности, отменного математика. Так что чиновник, которому дана казенная квартира в министерском доме, совсем не то, что "владелец роскошных палат". У Некрасова же это именно барин, сибарит, погруженный в роскошь и негу. Недаром обычно его и называют вельможей, хотя самим поэтом так он нигде не назван. Однако именно такой образ не случаен: он не только контрастно противостоит образу крестьян, но, хотя совершенно в другом роде, ему соответствует. Он тоже предельно обобщен: нравственной высокости крестьян противоположена глубина нравственного падения вельможи.

    Мастерски реставрировав оду, Некрасов вызвал к жизни образ целой эпохи, XVIII век, еще Белинским определенный как век "вельможества", и образом этой эпохи и масштабом ее характеризовал героя.

    Некрасов продолжает биографию своего "героя" до самой смерти. Умрет он не на родине, к которой непричастен, а в Италии "под пленительным небом Сицилии". Вся эта картина - мира нерусского, иноземного. И здесь поэт оживляет еще одну традицию прошлого - идиллическую поэзию, восходящую опять-таки к классицизму XVIII века и через него к классической древности:

     

    Безмятежней аркадской идиллии

    Закатятся преклонные дни:

    Под пленительным небом Сицилии,

    В благовонной древесной тени...

     

    Наконец, на смену оде и идиллии пришла форма чисто русская, национальная:

     

    И застонут... Родная Земля! -

    Назови мне такую обитель,

    Я такого угла не видал,

    Где бы сеятель твой и хранитель,

    Где бы русский мужик не стонал?

     

    Призывное "Выдь на Волгу" достигает эффекта музыкального взрыва:

     

    Выдь на Волгу: чей стон раздается

    Над великою русской рекой?

    Этот стон у нас песней зовется -

    То бурлаки идут бечевой!..

     

    для жителей ярославского, "бурлацкого" края. Так же как и слово "бурлаки" с типичным для такого говора ударением на суффиксе "ак": здесь у поэта не стихотворный размер блюдется, а интонация бурлацкой речи появляется. Недаром в конце вступает тема Волги - извечной героини русских народных песен - поет уже как бы вся Русь:

     

    Волга! Волга!.. Весной многоводной

    Ты не так заливаешь поля,

    Как великою скорбью народной

    Переполнилась наша земля -

    Где народ, там и стон...

     

    У Некрасова предшествующая идиллия или одическая часть стихотворения не поются. Но сам народ эту песню не запел, и она все же осталась "интеллигентской" песней.

     

    ...Эх, сердечный!

    Что же значит твой стон бесконечный?

    Ты проснешься ль, исполненный сил,

    Иль, судеб повинуясь закону,

    Все, что мог, ты уже совершил, -

    Создал песню, подобную стону,

    И духовно навеки почил?..

     

    Много лет спустя, в 1886 году, Чернышевский сообщил:

    "...в конце пьесы есть стих, напечатанный Некрасовым в таком виде:

     

    Иль, судеб повинуясь закону...

     

    копии 60-х годов прошлого века: "сокрушишь палача и корону". Как видим, все они предполагают желание "уесть" царя и, пожалуй, скорее отражают революционные устремления самих реставраторов. Все эти предположения основаны на догадках, документально не подтверждены и не заменяют того текста, который мы знаем:

     

    Иль, судеб повинуясь закону...

     

    В противостоянии цензуре Некрасов, как и многие в русской литературе, часто свою мысль углублял и усиливал.

    Одним из авторских окончаний этих "Размышлений" были стихи:

     

    О! вовеки тот памятен будет,

    По чьему мановенью народ

    Вековую привычку забудет

    И веселую песню споет.

     

    Все это напоминает стихи из "Деревни", написанной Пушкиным, еще юношей: "И рабство падшее по манию (у Некрасова по "мановению". - Н. С.) царя". От, такого окончания Некрасов отказался, и не потому, что не верил в такое падение по манию царя: через три года оно, кстати сказать, и совершится. Опять не случаен настойчивый для всего этого времени у Некрасова мотив - сна. Главный вопрос - о законах судеб народных во всей сложности и во всем объеме. Главный к народу вопрос: "...духовно (!) навеки почил?" Если да - все кончено, если нет - все спасено. В общем, извечное: Русь, дай ответ. Не дает ответа.

    ответа на последний вопрос "Размышлений". Сама простота подобных стихов кажется таковой лишь в контексте времени и немедленно усложняется в контексте всего некрасовского пути к народу.

    знаменитой "Песню Еремушке".

    пишут: де, обратился к народу с призывом. Хотя начато стихотворение как лихая народная песня:

    "Стой, ямщик! жара несносная, Дальше ехать не могу!" Вишь, пора-то сенокосная - Вся деревня на лугу.

    Но на этом вся "народность", собственно, и заканчивается. Далее следуют две контрастные песни, которые поют над ребенком "нянюшка" и "приезжий городской".

    напечатанную в сентябрьском номере "Современника". Замени только слова истина - равенство, лютой подлости - угнетателям, это опечатки, равно как и вить в 3-м стихе вместо вишь. Помни и люби эти стихи: они дидактичны, если хочешь, но идут прямо к молодому сердцу, не совсем еще погрязшему в тине пошлости".

    Добролюбов чутко заметил и точно определил основную особенность стихотворения - дидактичность. О Некрасова, в назревающей революционной обстановке. Этот "дидактизм" заключается не в учитель-ности стихотворения, а в его условности.

    Прежде всего здесь есть условность внешняя, может быть, в чем-то связанная с желанием обойти цензуру. В сущности, некрасовское произведение есть поэтическая и политическая прокламация. Поэт не только зовет к нравственному подвигу, но ставит его в один ряд со знаменитым политическим лозунгом Великой французской революции: "Свобода, Равенство, Братство". И даже будучи искаженным в подцензурном варианте, лозунг этот сохранялся в основном своем виде:

    С ними ты рожден природою - Возлелей их, сохрани! Братством, Истиной, Свободою Называются они.

    Однако политические лозунги все же реализовались не в форме лозунгов, а в форме колыбельной песни, совершенно условной и, так сказать, минующей непосредственного адресата, чего обычно нет в других некрасовских обращениях к детям. Здесь, как и в более ранней "Колыбельной", это обращение - прием, внешний, обнаженный, нескрываемый. Грубо говоря, сам прием обращен к цензуре, а обнаженность его - к читателю.

    Но, кроме того, колыбельная песня оказалась способом, позволявшим развернуть старую мораль, на которую поэт обрушился во второй части своего стихотворения. Эта мораль - в песне няни.

    Этой песне и противостоит иная, боевая революционная песня, даже скорее не песня, насыщенная страстной, энергической публицистичностью речь.

    К кому же обращена эта речь-призыв? Обычный, довольно единодушный ответ писавших о Некрасове: к крестьянству, к крестьянской молодежи.

    Нет сомнения, что роман Чернышевского "Что делать?" - революционный роман, но, кажется, еще никому не приходило в голову считать его обращенным к крестьянской массе. А у Некрасова в конце 50-х годов оснований для такого обращения к крестьянству было еще меньше, чем у Чернышевского, именно потому, что Некрасов был народный поэт. Право, народный поэт уже достаточно хорошо знал народ, чтобы не обращаться к нему с лозунгами французской революции, с кодексом революционной морали, с формулами, наконец, умной диалектики:

     

    Будь счастливей! Силу новую

    Благородных юных дней

    В форму старую, готовую

    Необдуманно не лей!

     

    Своеобразная цельность этих "городских", типично "интеллигентских" стихов свидетельствует, что здесь нет даже малейших попыток непосредственно обратиться к крестьянству.

    "Революционное движение в России никогда не было низовым явлением, - писал русский философ Ф. Степун, - это способствовало развитию в русской интеллигенции идеологической дальнозоркости и эмпирической близорукости... Перспективы сдвигались: словесные дистанции революционного подполья естественно принимались за господствующие тенденции самой жизни".

    В отличие от самых трезвых политиков революционной демократии, действительно предчувствовавших революционную ситуацию, народный поэт скорее предчувствовал ее действительный исход. В ее преддверии думы о народе тогда рождали у Некрасова лишь мучительные вопросы, иногда - робкую надежду и никогда - твердую уверенность.

    Однако если народ пока оставался для поэта загадочным, были люди, без сомнения верившие в революцию, решительно готовившие себя к революционному подвигу, их было мало, но они были рядом, перед глазами, реальны. Так рождался призыв к молодежи - следовать таким людям, стать самим такими людьми. Известно, что в числе групп населения, для которых революционеры готовили свои воззвания, особо была представлена молодежь. Сохранилось кажущееся примечательным свидетельство, что "Песня Еремушке" создавалась Некрасовым в квартире Добролюбова, в непосредственном с ним общении.

    Через несколько лет после смерти Добролюбова Некрасов напишет о нем - естественно, в иной тональности, но именно так, как об Еремушке - как о "чуде родины своей":

     

    Плачь, русская земля! Но и гордись -

    С тех пор, как ты стоишь под небесами,

    Такого сына не рождала ты

    И в недра не брала свои обратно:

    Сокровища душевной красоты

    Совмещены в нем были благодатно...

    Природа-мать! Когда б таких людей

    Ты иногда не посылала миру,

    Заглохла б нива жизни.

     

    За несколько лет до появления романа "Что делать?" Некрасов лирически предугадывал, предчувствовал и вызывал к жизни образ Рахметова, образ необыкновенного человека, призванного к подвигу, может быть, единственному:

     

    Будешь редкое явление,

    Чудо родины своей;

    Не холопское терпение

    Принесешь ты в жертву ей:

     

    Необузданную, дикую,

    К угнетателям вражду

    И доверенность великую

    К бескорыстному труду.

     

    Вся речь к Еремушке и к тем, кого за ним видит поэт, - речь трибуна, публициста, революционного интеллигента. Но и "народное" Ерема отношение, каким станет отношение Рахметова к Никитушке (у Некрасова - к Еремушке) Ломову. Два типа сознания, как и два типа жизни, взаимосвязаны, но и разобщены. Связь эта осталась условной, внешней. Но это уже не художественная неудача, а отражение реальных противоречий самой жизни.

    И художники (Некрасов и - позднее - Чернышевский), каждый по-своему пытаясь преодолеть эту разобщенность, ее еще раз продемонстрировали. В то же время Некрасов не пойдет на искусственное объединение обоих начал, как это будет иметь место у Чернышевского. Мера условности оказывается и мерой художественного такта поэта.

    Идея высшего человеческого подвига определила и весь художественный строй стихов. Когда Добролюбов - в большой мере и герой стихотворения и его адресат - писал, что стихи Некрасова "идут прямо к молодому сердцу, не совсем еще погрязшему в тине пошлости", то тем самым он указывал на обстоятельство, определившее этот художественный строй.

    Его можно было бы определить одним словом - "максимализм".

    напряженная патетика обращений оказывались единственно возможными и как обращенные к максимуму чувств, которым так ярко отмечена молодежь. И молодость поняла и приняла "Песню".

    "..."Песнь Еремушке", - вспоминает современница, - оглашала то и дело рекреационные залы новой женской школы, это стихотворение заключало в такой доступной форме правила новой житейской мудрости. "Жизни вольным впечатлениям душу вольную отдай", - начинала, бывало, одна, самая бойкая из нас, и тотчас находились другие, которые продолжали: "Человеческим стремлениям в ней проснуться не мешай". "Необузданную, дикую к лютой подлости вражду", - декламировали несколько дружно обнявшихся между собой девочек. "И доверенность великую к бескорыстному труду", - как-то особенно кротко и нежно продолжали другие. И вскоре собиралась целая толпа... толпа, соединенная "Песней Еремушке", которая была в полном смысле слова нашею ходячею песней. Когда старшие заставляли нас подчиняться стариной освященным обычаям, которые приходились нам не по вкусу, мы отвечали словами из "Песни Еремушке": "Будь он проклят, растлевающий, пошлый опыт - ум глупцов" - и говорили сами себе: "Силу новую животворных новых дней в форму старую, готовую, необдуманно не лей!.."

    В Некрасове подраставшее поколение видело мощного защитника всех возникавших в то время стремлений".

    "Этот, - писал тот же Ф. Степун, - по отношению к медленным ритмам громадной страны сумасшедше ускоренный ритм интеллигентских чаяний и требований ее развития отражался весьма вредно и на идейном развитии самой интеллигенции. С отрывом интеллигенции от реальной низовой жизни связан и отрыв каждого нового поколения интеллигентов от предыдущего. Для русской интеллигенции характерно расхождение отцов и детей, основанное на том, что для совсем еще юных детей их всего только сорокалетние отцы превращались в выживших из ума дедов. Не раз уже отмечалась та роль, которую играла в русской революции молодежь. Этот "педократизм" русского революционного движения есть тоже одна из характернейших форм интеллигентской неделовитости, интеллигентской бездельности. Молодость, конечно, имеет много достоинств, но деловитость есть, конечно, достоинство зрелых лет". В некрасовской "Песне Еремушке", однако, есть именно такая "деловитость".

    Недаром нарастающая напряженность обрывается, не доходя до самой высокой ноты.

     

    ...С этой ненавистью правою,

    С этой верою святой

    Над неправдою лукавою

    Грянешь божьею грозой...

     

    И тогда-то...

     

    Снова вступает песня няни, старая песня:

     

    ...Вдруг проснулося

    И заплакало дитя,

    Няня быстро встрепенулася

    И взяла его, крестя.

     

    "Покормись, родимый, грудкою!

    Сыт?.. Ну, баюшки-баю!"

    И запела над малюткою

    Снова песенку свою...

     

    случайно. В самом совмещении пророчествующего "И тогда-то..." со старой песней выразился взгляд поэта в будущее, еще неясное, надежда и неуверенность...

    Сейчас нам, перед которыми многие стихи Некрасова застыли в хрестоматийном безразличии, трудно представить всю чуткость поэта, ловившего новые настроения, идеи и типы: то, что он первый, и задолго до Чернышевского и Дружинина, предощутил в русской литературе противостояние "пушкинского" и "гоголевского" направлений, или то, что он до Чернышевского - и тоже задолго - предвосхитил Рахметова. Тогдашний-то читатель, будь то ведущий критик ведущего журнала, или скромная ученица женских классов, ощущали эту чуткость и, в свою очередь, чутко к ней прислушивались.

    Современница, рассказывавшая о "Песне Еремушке", пишет: "Я, конечно, не могу утверждать, что под влиянием "Песни Еремушке" возникла описанная Тургеневым в "Отцах и детях" рознь между поколениями, но эта песнь, во всяком случае, служит первым воплощением - формулировкой этой возникавшей тогда розни".

    Да, именно Некрасов оказался, как говорится, в эпицентре этой "розни": "отцов" и "детей". И - единственный - между "отцами" и "детьми".

    Часть: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20
    Главная