• Наши партнеры:
    Saunaland.ru - Строительство бань - строительство бань, проекты и дровяные печи.
  • Николай Скатов. Некрасов
    (часть 7)

    Часть: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20

    "...ВМЕСТЕ С ОДНИМ СОТРУДНИКОМ"

     

    Некрасов был бы точнее, если бы написал в стиле нашего времени: "произвел вместе с одной сотрудницей роман". Тем более что роман был произведен не только литературный, но и жизненный, житейский. Впрочем, даже сам этот жизненный и житейский роман. Некрасова и Авдотьи Панаевой, в свою очередь, стал многократно, по крайней мере трижды, литературным. Во-первых, это оказался роман мужчины и женщины, которые были писателями - оба. Дело для того времени совсем не частое: прозаик Николай Филиппович Павлов и его жена поэтесса Каролина Павлова (урожденная Якеш) - чуть ли не все из более или менее известных. Во-вторых, Некрасов и Панаева не только литературные сотрудники, журнальные соратники. И. Некрасов и Н. Станицкий (псевдоним А. Панаевой) - соавторы: дело по русским меркам того времени почти невиданное. Наконец, в-третьих, их жизненный - продолжительный и трудный - роман стал той почвой, на которой родился и "роман" стихотворный - поэтический цикл Некрасова, издавна называемый "панаевским". Собственно, этим-то поэтическим итогом вся история прежде всего и значима - и тогда, и теперь, и всегда.

    Впрочем, слова были новыми, потому что и дела были не совсем привычными, а в русской жизни девятнадцатого века даже из ряда вон выходящими. И речь не просто о житейских делах, которые и сейчас вроде бы сразу бросаются в глаза. А тогда во все глаза прямо били. Классический треугольник (муж, жена, "друг семейства") предстал в комбинациях совсем не классических. Поначалу: фактический и юридический муж (Иван Иванович Панаев), юридическая и фактическая жена (Авдотья Яковлевна Панаева) и - "друг семейства" (Некрасов). Затем новый триумвират: юридический, но не фактический муж (Панаев), его юридическая, но не фактическая жена (Панаева) и ее фактический, но юридически так и не состоявшийся муж (Некрасов). При этом и после всего Панаев остается фактическим другом обоих, то есть этого нового семейства, другом и уже без всяких кавычек и двусмысленностей. При этом все почти всю жизнь проживают в одном месте: буквально - почти в одной квартире, точнее, на одном этаже. Вот уж сюжетец-то был для постоянных и всяческих толков и перетолков. Алексей Феофилактович Писемский, например, даже не посовестился выдать такой публичный пассаж в своей "Библиотеке для чтения": "Интересно знать, не опишет ли он (Панаев. - Н. С.) тот краеугольный камень, на котором основалась его замечательная в высшей степени дружба с г. Некрасовым". Впрочем, включить эти строки в собрание сочинений Писемский, видимо, посовестился - их там нет. Кстати сказать, не стоял ли позднее образ этого странного треугольника и перед Чернышевским, когда он писал роман "Что делать?", и не помогал ли ему разбираться в его романном треугольнике: тем более что Чернышевский войдет в этот круг тесно и будет видеть его изнутри. Во всяком случае, можно, вернее, трудно представить, какие там рождались сложные коллизии, драматичные противоречия и психологические изломы.

    Конечно, дело облегчалось легкостью характера, даже легкомыслием Ивана Ивановича Панаева. "Пустой" - привычная характеристика в дневниках, воспоминаниях и письмах почти всех имевших с ним дело. А между тем он был довольно известным писателем, писал немало и в разных жанрах, занимал достойно передовую, без крайностей, позицию. Может быть, и поэтому ни в чем не опускаясь до глубин и никогда не поднимаясь до трагизма. "В нем есть что-то доброе и хорошее, - написал Белинский, - но что это за бедный, за пустой человек, - жаль его".

    Франтовство, ресторанно-маскарадные похождения, женщины (чему, возможно, способствовал и кавказский темперамент Панаева - он был армянином по матери) - не только были для него делом праздного препровождения времени. Общительный и добрый Иван Иванович отдавался всему этому со вкусом, в этом утверждаясь и этим гордясь, широко и щедро соблазняя и опекая по этой части многочисленных - и литературных тоже - друзей. Искусительность его здесь однажды распространилась даже на Грановского и распространялась позднее на Добролюбова. Сама женитьба на молодой красавице чуть ли не стала в ряд прочих его светских и полусветских подвигов. Во всяком случае, после медовой - с поездкой в Париж - части жена была предоставлена самой себе, что в условиях открытого литературного дома ставило ее в довольно двусмысленное положение. Впрочем, вскоре выяснилось, что, кажется, и внутренне молодая жена не для легковесного Ивана Ивановича.

    Рядом со старшим (на семь лет), но "легким" и слабым Панаевым с нею оказался младший (на два года) Некрасов, но сильный и "тяжелый". "Тяжелый крест достался ей на долю..." - скажет через несколько лет сам поэт как раз об их отношениях.

    Ни о каком бездумном адюльтере и речи быть не может. Некрасов домогался долго и трудно, даже и с попыткой самоубийства - мысли-то о нем он, впрочем, и никогда не чуждался.

    "Как долго ты была сурова..." - запечатлелось стихом.

    В самой по себе влюбленности в Панаеву ничего удивительного нет. "Одна из самых красивых женщин Петербурга", - вспоминает об Авдотье Яковлевне П. А. Соллогуб, а ведь он был влюблен еще в Наталью Николаевну Пушкину. Аристократу графу Соллогубу вторит разночинец попович Чернышевский: "Красавица, каких не очень много". Вынес после знакомства безусловный положительный приговор ее красоте и знаменитый француз Александр Дюма: "Женщина с очень выразительной красотой". "Я был влюблен не на шутку, - сообщает о ней брату Федор Достоевский, - теперь проходит, а не знаю еще..." Прозаику Достоевскому подпевает поэт Фет: "Не только безукоризненно красивая, но и привлекательная брюнетка".

    Дело действительно не только в том, что Панаева была безукоризненно красива. Она была привлекательна, обладала редкостным обаянием. Неизвестно еще, чем были бы знаменитые литературные некрасовские обеды и не пошла ли бы вся русская литература и журналистика несколько иначе без их хозяйки. Во всяком случае уже наш современник, но большой знаток той эпохи К. И. Чуковский не без некоторого озорства заявил: "Кажется, если бы в иной понедельник вдруг обрушился в ее гостиной потолок, вся русская литература погибла бы... Ее гостиная, или, вернее, столовая, - двадцать лет была русским Олимпом и, сколько чаю выпили у нее олимпийцы, сколько скушали великолепных обедов". И с этой точки зрения она, видимо, была прекрасным (и буквально тоже) "сотрудником".

    Возможно, иногда не без коварства. Поэтому же знаменитому Александру Дюма, видимо, действительно очарованному хозяйкой и много досаждавшему своими на некрасовскую дачу неожиданными визитами, которые требовали от хозяйки срочной дачной изворотливости, был приготовлен сюрприз: "Дюма был для меня кошмаром в продолжение своего пребывания в Петербурге, - писала она в "Воспоминаниях", - потому что часто навещал нас, уверяя, что отдыхает у нас на даче". Кстати сказать, и сама дача, снимавшаяся Некрасовым, являла собой прекрасное на взморье и в громадном парке швейцарское шале, полюбоваться которым приезжали дачники из Ораниенбаума и Петергофа (вспомним первую - хотя уже свидетельство начинающегося достатка - дачу Некрасова в 1844 году - простую избу огородника в Мурине). Отдал дань запомнившейся красоте новой дачи и Дюма ("очаровательная дача").

    Приготовила однажды хозяйка швейцарского домика для француза Дюма и такой русский обед. "Раз, - продолжает Панаева, - я нарочно сделала для Дюма такой обед, что была в полном убеждении, что по крайней мере на неделю избавлюсь от его посещений. Я накормила его щами, пирогом с кашей и рыбой, поросенком с хреном, утками, свежепросольными огурцами, жареными грибами и сладким слоеным пирогом с вареньем, упрашивая поесть побольше. Дюма обрадовал меня, говоря после обеда, что у него сильная жажда, и выпил много сельтерской воды с коньяком. Но напрасно я надеялась; через три дня Дюма явился как ни в чем не бывало, и только бедный секретарь расплатился вместо него за русский обед. Дюма съедал по две тарелки ботвиньи с свежепросольной рыбой. Я думаю, что желудок Дюма мог бы переварить мухоморы". Не все в "Воспоминаниях" Панаевой верно, но в данном случае, кажется, сама тщательность заготовленного меню служит ручательством верности рассказа.

    Григорович, как организатор визитов, "умасливал" Панаеву тем, что Дюма в рассказах о России расхвалит ее. Действительно, в своих "Впечатлениях от поездки в Россию", уже на следующий год вышедших в Париже (а сами визиты совершались летом 1858 года), Александр Дюма "расплатился" с хозяйкой и "расхвалил" Панаеву.

    Она была мила и добра (это по Герцену), добра и благодетельна (это по Белинскому), любезна и добра донельзя (это по Достоевскому), умна и доброты истинной (это по Грановскому) . Действительно - была? Или - казалась? Или - иногда бывала? "Это грубое, неумное, злое, капризное, лишенное всякой женственности, но не без дюжего кокетства существо". Да, это о ней же, но уже по Тургеневу.

    Сложно это и глубоко. Некрасов единственный, кому довелось вкусить от этой сложности и черпнуть из этой глубины. Это Панаев мог травой лечь под некрасовский камень, а здесь, с Панаевой, на камень нашла коса. Ведь уже к замужеству с Панаевым она пришла человеком с судьбой ломаной переломаной и драматичной. Образование получила самое куцее в казенном театральном училище, с умением кое-как объясняться по-французски, но с неумением достаточно грамотно писать по-русски. Отец, Яков Брянский, был актером ("в миру" - Григорьев). Актрисой была и мать, сыгравшая в детстве Панаевой роль, подобную той, которую сыграл отец в детстве Некрасова, может быть, с поправкой на женскую изощренность притеснений.

    Панаева почти от начала и до конца много писала: и романов, и повестей, и очерков, а потом, когда пришла пора вспоминать, и "Воспоминаний" - самое ныне для нас интересное и не раз изданное. Как часто бывает, первая книга оказалась автобиографической. Роман "Семейство Тальниковых" - долгая жутковатая повесть о ее семейной жизни: достаточно сказать, что один из некрасовских сборников был запрещен именно из-за панаевского романа. Не эта ли общность тяжелого и неизбывного прошлого и, может быть, поиск взаимного облегчения повели ее и Некрасова друг к другу.

    Позднее, в стихах 1855 года, поэт даже назвал ее своей второй Музой: стихи эти, правда, при жизни и героя и героини не печатались:

     

    Зачем насмешливо ревнуешь,

    Зачем, быть может, негодуешь,

    Что Музу темную мою

    Я прославляю и пою?

    Не знаю я тесней союза

    Сходней желаний и страстей -

    С тобой, моя вторая Муза,

    У Музы юности моей.

    Ты ей родная с колыбели...

    Не так же ль в юные лета

    И над тобою тяготели

    Забота, скорбь и нищета?

    Ты под своим родимым кровом

    Врагов озлобленных нашла

    И в отчуждении суровом

    Печально детство провела.

    Ты в жизнь невесело вступила...

    Ценой страданья и борьбы,

    Ценой кровавых слез купила

    Ты каждый шаговой у судьбы...

     

    В довольно длинном стихотворении, впрочем, далее рисуется такой образ Музы, который говорит скорее о перенесении примет не столько со "второй Музы" на первую, сколько с первой Музы на вторую.

    Правда, самих Некрасова и Панаеву, как авторов, объединила сразу же не муза поэзии, а, так сказать, муза прозы и, может быть, поиск взаимного облегчения. Наверное, были и облегчения, последовали и отягощения.

    В самую первую свою пору и "производили" они свой общий огромный роман "Три страны света", как сообщал Некрасов Тургеневу, в 8 частях и в 60 печатных листов. Размеры, правда, диктовались не столько логикой художественной мысли, сколько объемами журнальной площади, предназначенной к заполнению. Так что говорить об открытиях искусства, о художественных озарениях не приходится. Недаром сибарита и эстета Василия Петровича Боткина раздражал уже сам факт этого совместного авторства. К тому же были взяты "идейные" обязательства, под которые и писался роман и только при соблюдении которых он и мог быть опубликован.

    Если, по известному поэтическому заявлению Пушкина, он в "Евгении Онегине" при начале работы "даль свободного романа" еще не ясно различал, то наши авторы такую даль видели ясно как день, ибо и "свободным" роман никак не был.

    "Цель романа, - предварительно заверяли "по начальству" авторы в своеобразном гарантийном письме, первом условии появления романа в печати, - главным образом заключается в том, чтобы показать на деле ту часто повторяемую истину, что отечество наше велико, обильно и разнообразно... Наконец, роман будет производить впечатление светлое и отрадное, ибо для главных лиц его, в которых читатель примет наибольшее участие, роман кончится счастливо. Все лучшие качества человека: добродетель, мужество, великодушие, покорность своему жребию - представлены в лучшем свете и увенчаются счастливой развязкой. Напротив, порок решительно торжествовать не будет".

    Авторство распределилось следующим образом: Панаева писала "про любовь", Некрасов повествовал, так сказать, "за жизнь". Впрочем, носило это в большей мере характер вторичный, книжный. Когда герой романа Каютин отправился в путешествие, автор романа отправился в Публичную библиотеку. "Ему, - вспоминала Панаева, - пришлось прочитать массу разных путешествий и книг". Так что какой-то поделкой роман не стал и недаром тогда же выдержал и ряд отдельных изданий. Есть в романе и идея "миллиона" (правда, ограничившаяся "пятьюдесятью тысячами"), о которой писал Достоевский, но без всякой философии - бытовая, хотя и очень настойчивая, и задушевная.

    Да и сам тип героя, Каютина, был близок некрасовскому складу характера. Недаром и много лет спустя Скабичевский вспомнит о Каютине, рассказывая о Некрасове: "Некрасов... был человек, обладавший сильными страстями, которые постоянно требовали исхода в каких-нибудь потрясающих впечатлениях, и мелкая тина повседневных дрязг претила ему. По самой натуре своей это был боец...

    Некрасов принадлежал к типу тех людей, из которых вырабатываются или отважные мореходы и путешественники, Колумбы, Куки, Ливингстоны, или же пираты и контрабандисты. Недаром Некрасов заставил своего Каютина, в лице которого он изложил свой идеал, в его стремлении нажиться не наживаться какими-нибудь спекуляциями в стенах столицы, а непременно путешествовать по трем странам света... Если бы Некрасов не обладал художественным талантом, устремившим его на литературное поприще, из него непременно выработался если не скиталец типа Маклая Миклухи, то тот же Каютин.

    Самая обстановка Некрасова соответствовала его склонностям. Кто вошел бы в его квартиру, не зная, кто в ней живет, ни за что не догадался бы, что это квартира литератора, и к тому же певца народного горя.

    Скорее можно было бы подумать, что здесь обитает какой-то спортсмен, который весь ушел в охотничий промысел; во всех комнатах стояли огромные шкапы, в которых вместо книг красовались штуцера и винтовки; на шкапах вы видели чучела птиц и зверей".

    Наконец, есть в романе "Три страны света" и несколько стихотворных, собственно лирических порывов, прямо связанных с тем, что именно в это время Панаева стала женой (гражданской) Некрасова. Вероятно, в 1847 году.

     

    Когда горит в твоей крови

    Огонь действительной любви,

    Когда ты сознаешь глубоко

    Свои законные права, -

    Верь, не убьет тебя молва

    Своею клеветой жестокой!

    Постыдных, ненавистных уз

    Отринь насильственное бремя

    И заключи - пока есть время -

    Свободный, по сердцу союз.

     

    Эти стихи героя романа "Три страны света" Каютина явно навеяны отношениями с Панаевой автора романа Некрасова. Более того, новые супруги в "свободном по сердцу союзе" ждали тогда ребенка. И видимо, ребенок не был каким-то "побочным продуктом" любовных отношений. Он был желанным и чаемым. Но по-настоящему-то вся желанность обретения дитяти, наверное, ощутилась только после всего ужаса потери: ребенок умер. Авдотью Яковлевну такой удар хватил второй раз: у нее уже умерла кроха девочка от Панаева. Снова не озаренная детством любовь почти сразу стала драмой.

     

    Поражена потерей невозвратной,

    Душа моя уныла и слаба:

    Ни гордости, ни веры благодатной -

    Постыдное бессилие раба!

     

    Ей все равно - холодный сумрак гроба,

    Позор ли, слава, ненависть, любовь, - ,

    Погасла и спасительная злоба,

    Что долго так разогревала кровь.

     

    Я жду... но ночь не близится к рассвету,

    И мертвый мрак кругом... и та,

    Которая воззвать могла бы к свету, -

    Как будто смерть сковала ей уста!

     

    Лицо без мысли, полное смятенья,

    Сухие, напряженные глаза -

    И, кажется, зарею обновленья

    В них никогда не заблестит слеза.

     

    Здесь такое состояние прострации, такая мера отстраненности от всего (позор, слава, любовь, ненависть), такая вынутость из жизни и раздавленность, что можно представить и без комментария: здесь может быть только - он, она и смерть ребенка. В стихотворении ни объяснение, ни комментарий не нужны. Но в жизни они появились.

    В марте 1848-го Некрасов, видимо, как раз об этом сообщает Степанову: "У меня большое горе". Почти через тридцать лет, поясняя некоторые стихи в издании, вышедшем уже после его смерти в 1879 году, поэт сделал к этому стихотворению примечание: "Умер первый мой сын - младенцем - в 1848 году". В 1848 году умер первый. В 1855 он и Панаева потеряли второго. Есть одно свидетельство, что у Панаевой был еще ребенок (и, значит, тоже умер?) в 1853 году. Это запись в дневнике А. В. Дружинина от 23 ноября 1853 года: "Вчера узнал, что у Авдотьи Яковлевны есть дитя, четырех месяцев. Это возможно только в Петербурге - видеться так часто (а Дружинин в 1853 году у Некрасова как постоянный сотрудник и бывал действительно постоянно. - Н. С.) и не знать, есть ли дети у хозяйки". Вот это-то, видимо, невозможно даже в Петербурге, и потому такое событие в отличие от 1848 года и 1855 года никак, нигде, никогда и, кроме Дружинина, никем не запечатлено. А ведь речь-то у Дружинина идет о ребенке четырех месяцев. Скорее всего это просто сплетня, даже, возможно, отражение сплетни. А уж чего-чего, но сплетен вокруг Некрасова и Панаевой ходило много. Нужно иметь в виду, что, вероятно, имели место и еще неудачи - выкидыши.

    27 марта 1955 года в метрической книге церкви фарфорового завода в отделе "об умерших" появилась запись: "Отставного дворянина коллежского асессора Ивана Ивановича Панаева, сын Иоанн". Как раз на кладбище этого фарфорового завода почти ровно через семь лет схоронят и его формального отца Ивана Ивановича Панаева, а пока в 1855 году - фактически погребли Ивана Николаевича Некрасова: "полтора месяца" - так обозначен в церковной записи возраст. "Бедный мальчик умер, - сообщил в апреле того же года Некрасов Тургеневу. - Должно быть, от болезни, что ли, на меня это так подействовало, как я не ожидал". Наверное, тем более "подействовало", что это была вторая смерть дитяти для человека все менее молодого: 34 года. Что говорить о том, как "подействовала" смерть на 36-летнюю Панаеву, которая теряла уже почти последние надежды иметь ребенка, теряла то, к чему явно была предназначена судьбой.

    Психологи и психиатры утверждают, что потеря ребенка иногда ведет "осиротевших" матерей к двум типам поведения: одни начинают ненавидеть всех детей, другие начинают любить: всех.

    Один эпизод. В письме двоюродному брату Ивана Панаева Ипполиту Панаеву из Парижа Авдотья Панаева рассказывает, что в саду Тюильри так странно засмотрелась на одну из играющих девочек, что нянька забеспокоилась. Но после объяснений, что ребенок напоминает этой незнакомке и чужеземке другого ребенка, даже разрешила поцеловать девочку. Сколько души и горечи в таком поцелуе чужого ребенка на чужбине. Это несостоявшееся ее материнство буквально изливается на собственных племянниц, на братьев Добролюбова, чуть ли не на него самого.

    А Некрасов? В свое время А. М. Скабичевский, человек, хорошо знавший Некрасова, во всяком случае "позднего" Некрасова, писал в своих воспоминаниях: "Люди с темпераментом Некрасова редко бывают склонны к тихим радостям семейной жизни. Они пользуются большим успехом среди женского пола, бывают счастливыми любовниками или Дон Жуанами, но из них не выходит примерных мужей и отцов". И прибавлял, что в обычной повседневности поэт "весь как-то опадал, им овладевало уныние, он делался угрюм, раздражителен и желчен".

    Да, если главная, как часто говорят, привлекательность мужчины - сила, то Некрасов, будучи сильным человеком, да еще лишенным малейшего фатовства, действительно пользовался большим успехом у женского пола, но "примерным" мужем он не стал как раз, может быть, потому, что не оказался счастливым отцом.

    Между тем, нельзя же не обратить внимания на то, что Некрасов - единственный из всех великих (да и не великих тоже) русских поэтов, в чьем творчестве "детская" тема заняла такое место. Никто из них не написал такого количества стихов о детях, как Некрасов. И никто из них не написал такого количества стихов детям, как Некрасов. Именно - не детских стихов, а стихов для детей. То есть таких же, как для взрослых, только, по известному слову, лучше. Недаром стихи его не без торжественности названы "Стихотворения, посвященные русским детям": не обращение, а - посвящение. И недаром человек такого пронзительного на любое дело взгляда, как В. В. Розанов, сказал, что стихов, подобных стихам "Дом - не тележка у дедушки Якова...", больше нет во всей русской поэзии.

    Видимо, все эти детские стихи есть и излияние чувства несостоявшегося отцовства. В любом случае мы вправе отметить "детскую" эту тему как великое начало некрасовской жизни и некрасовской поэзии. Да и образ матери и "идея" материнства никогда бы не реализовались у него без образа ребенка и "идеи" детства.

    При этом сам Некрасов шел к такому "детству" все быстрее по мере движения к собственной старости. Ведь его "Стихотворения, посвященные русским детям", создавались только с конца 60-х годов. Можно было бы сказать, что становление Некрасова - детского поэта прямо связано со становлением Некрасова - народного поэта. Не могли появиться в "молодой" некрасовской поэзии ни этот дядюшка Яков, ни генерал Топтыгин, ни дедушка Мазай с его зайцами. В известном смысле все это уже народные сказки "дедушки" Некрасова. Сказки, многими корнями укрепившиеся и разбежавшиеся в народной почве и ею питавшиеся. К той же сказке-анекдоту про генерала Топтыгина найдены десятки источников или аналогов в народной поэзии и народной жизни не только России, но и всей Восточной Европы, не говоря уже о предании местном, костромском - есть и такое. И даже в самих этих детям посвященных стихах, образующих не просто цикл, но и как бы маленькую поэму, есть движение, восхождение от быта, прибаутки, присказки, притопа "Дядюшки Якова" к торжественному эпическому авторскому "Накануне светлого праздника". Характерная деталь: уже незадолго до смерти, диктуя брату Константину свои уже отрывки воспоминаний о грешневской земле, поэт говорит о детишках: "Зато грешневцы теперь сравнительно процветают, пользуясь яблоками покинутого сада... Кушайте на здоровье, беловолосые ребятишки, бегайте в нём сколько душе угодно..."

    Впрочем, в "молодой" некрасовской поэзии не могло появиться и стихотворение "Поражена потерей невозвратной". Оно только должно было бы появиться, как бы появилось в 1848 году (почему Некрасов и относит его к 1848 году) и появилось в 1855 году (почему часто его и датируют 1855 годом). Иначе говоря, стихотворение было создано на оси - 1848-1855 годы, соединившей две страшные даты, две детские смерти, два черных дня: в 1856 году стихи и были напечатаны под заглавием "В черный день". В 1848 году при первом переживании смерти первого ребенка был дан первый толчок этим стихам, появились какие-то строфы, какая-то редакция, не дошедшая до нас (но сам-то Некрасов с его феноменальной памятью обычно помнил все свои стихи). Не будь этой первой смерти, очевидно, не было бы этой первой редакции стихотворения. Не будь второй смерти - стихи, возможно, никогда бы не были завершены. Некрасов же часто датировал свои позднейшие стихи временем создания ранних редакций.

    Но почему в первый раз сила человеческого потрясения не перешла до конца в поэтическое переживание? А дело в том, что 1848-1849 годы у Некрасова-поэта "мертвый сезон", время явного поэтического кризиса. Стихов он почти не пишет, совсем не печатает, более того, печатно заявляет, что не пишет стихов.

    Конечно, можно говорить о жестоком цензурном прессинге, о стеснениях в деловой сфере, в частности, о необходимости самоотверженно вытаскивать журнал из денежных бед, о тех или иных житейских сложностях. Но все это бывало раньше и будет потом, а стихи тем не менее писались в изобилии. Да и не могут такие вещи ломать поэта, а уж такого поэта, как Некрасов, тем более. Дело не столько в неблагоприятном стечении внешних обстоятельств, сколько во внутренних противоречиях творческого развития.

    Самый конец 40-х годов - один из драматичнейших периодов в некрасовском общем поэтическом поиске, может быть, самое трудное время решения им своей исторической художественной задачи и разрешения основного поэтического противоречия, которое его терзало и заставляло искать свое место в литературе.

    Некрасов действительно был русским человеком, несчастным исчадием русской жизни с ее неизменными крайностями и неизбежными полярными противоположностями личного и общего, высокого и низкого, доброго и злого, сильного и слабого, богатого и бедного. Все это он нес в себе ("Я ни в чем середины не знал", - признался он в стихах) и ощущал в ней.

    Уже в конце жизни Некрасов выразил глубочайшее осознание русской жизни в стихотворении, которое один старый, то есть еще дореволюционный историк литературы назвал "национальным гимном" - "Русь":

     

    Ты и убогая,

    Ты и обильная,

    Ты и могучая,

    Ты и бессильная,

    Матушка Русь!

     

    Эта полярность разнонаправленных начал буквально пронизывает всю поэзию Некрасова - до мельчайших элементов стихотворного стиля, до первичных составных поэтического языка. Она потому и производит, а уж в свое время тем более производила, впечатление дисгармоничной. И поэтому его постоянная забота: свести поэзию - до прозы, а прозу возвести до поэзии.

    В конце 40-х годов в очередной раз, и, видимо, как никогда остро - само поэтическое молчание есть прямое свидетельство такой остроты, - возникла необходимость преодолеть как эмпиризм и натурализм характерные для его поэзии начала и даже середины сороковых годов, так и традиционный "высокий" романтизм, которому он тоже самоотверженно послужил. И здесь Некрасов нашел одного из неожиданных на первый взгляд своих учителей в великом поэте, которого Россия к тому времени всеми своими поэтами, критиками, издателями и читателями дружно забыла.

    В 1849 году Некрасов написал большую статью "Русские второстепенные поэты". Статья, правда, оказалась в основном не о русских поэтах, а о русском поэте, и о первостепенном, а не о второстепенном (что Некрасов сразу же и оговорил степенью известности). Еще раньше удивлялся, что забыты стихи автора, подписывавшегося буквами Ф. Т., талантливый, молодой, молодым и умерший, критик Валериан Майков: "Странные дела делаются у нас в литературе!"

    Господин Ф. Т. - только так на протяжении почти двух десятилетий знала крошечная часть литературной России великого поэта Федора Тютчева - причем великого с почти самых первых стихов.

    Тютчева открыл пушкинский "Современник", напечатавший в 1837 году сразу в двух номерах двадцать четыре стихотворения Тютчева под названием "Стихотворения, присланные из Германии". Тютчев служил тогда по дипломатической части в Мюнхене. Статья Некрасова "Русские второстепенные поэты" была вторым открытием Тютчева уже некрасовским "Современником" и первым критическим обзором тютчевской поэзии в русской литературе. В свое время известный общественный деятель, поэт и публицист, зять и биограф Тютчева Иван Аксаков назвал статью Некрасова замечательной, а самого Некрасова "истинным знатоком и ценителем поэтической красоты".

    При этом Некрасов не ограничился рассмотрением "Стихотворений, присланных из Германии". Тютчев нашел в Некрасове внимательнейшего критика-исследователя, который учел, рассмотрел, систематизировал все стихотворения Тютчева, напечатанные в "Современнике" за пять лет. Нам сейчас Некрасов представляется во всем объеме его деятельности, во всем значении его прижизненной и, особенно, посмертной славы, Некрасов - великий поэт, бросающий взгляд во второй ряд, извлекающий из забвения стихи мало кому ведомого г. Ф. Т. и осеняющий их своим авторитетом. А ведь в конце сороковых годов Некрасов совсем еще не выступал " этом качестве и уж тем более так о себе не думал. Именно в этой статье он говорит о себе в третьем лице как о человеке, который теперь стихов не пишет.

    Даже через семь лет он будет ошеломлен успехом своего, по сути, первого поэтического сборника, который, кстати, вышел на два года позднее первого сборника стихов Тютчева.

    Тем большая заслуга Некрасова-критика. Тем большая, что, возможно, статья носила и полемический характер. Не был ли для Некрасова Тютчев предметом спора еще с Белинским? Во всяком случае, одно место в его статье о Тютчеве весьма похоже на отзвук такого спора. Как известно, Белинский весьма охотно пользовался классификациями "талант", "гений", а в связи с творчеством Кольцова ввел свою совсем уж необычную категорию "гениальный талант". "Беседующий теперь с читателями, - пишет Некрасов, - крепко не любит педантических разделений и подразделений писателей на гениев, гениальных талантов (!), просто талантов и так далее... Подобные деления ему казались (отметим, что речь идет о прошедшем времени: Белинский умер. - Н. С.) более или менее произвольными и всегда смешными".

    А уж что касается оценок Белинским Тютчева, то это был редчайший для великого критика случай полнейшей глухоты. А Некрасов-критик: "г. Ф. Т. принадлежит к немногим блестящим явлениям в области русской поэзии" - сам-то Некрасов-поэт в их ряду себя уж никак не числил.

    "Только талантам истинным и самобытным дано затрагивать такие струны в человеческом сердце; вот почему мы нисколько не задумались бы поставить г. Ф. Т. рядом с Лермонтовым" и вообще "рядом с лучшими произведениями русского поэтического гения".

    Удивительная прозорливость Некрасова-критика поэтов, однако, была прямо связана с внутренним развитием Некрасова-поэта. Тютчев явно стал для него в ряд поэтических явлений, которые помогали выходить из переживавшегося им кризиса.

    В свое время, еще в 1915 году, Д. Мережковский издал книгу под названием "Две тайны русской поэзии. Некрасов и Тютчев". Одна тайна сомнений в своей таинственности как будто не вызывала. "Самая ночная душа русской поэзии" - так называл Тютчева, воспользовавшись его же стихом, Александр Блок. Непривычнее, конечно, говорить о "тайне" Некрасова. Но действительно есть и третья тайна: отношение двух поэтических миров и двух поэтов - Некрасова и Тютчева.

    В характерной манере достаточно жесткого, до схематизма, построения Мережковский рассмотрел Некрасова и Тютчева только как антиподов. В одном - Некрасове - он увидел лишь представителя безличной общественности, в другом - Тютчеве - только выразителя стихии безобщественного индивидуализма. Возможность синтеза двух этих начал, не понимавшегося "отцами" и недоступного "детям", Мережковский допускал лишь для будущих внуков. "Некрасов - поэт общественный, - пишет он, - Тютчев - поэт личности... Тютчев и Некрасов - двойники противоположные. Что противоположные, видят все; что двойники - никто. А стоит "вглядеться, чтобы увидеть".

    Что ж, на правах "внуков", вернее уже правнуков, вглядимся. Так ли уж безобщественен Тютчев? Так ли безличностен Некрасов? Что же касается синтеза, то пока в общем виде можно было бы отметить, что многие существенные особенности и Тютчева и Некрасова объединяет в своем творчестве Достоевский.

    Защита и утверждение личности, обычно угнетенной, - одна из главных особенностей поэзии Некрасова. Опять-таки не тематическая только, это было характерно для русской поэзии и до него, начиная с XVIII века. Задача Некрасова - утвердить другое Я. Утвердить других как личности. Отсюда и эта многогеройность некрасовской поэзии, и, естественно, ею рожденное многоголосие.

    Но есть существенное различие, которое разводит многоголосие поэзии Некрасова, скажем, с полифонией прозы Достоевского. Большинство сочинений Некрасова, прежде всего эпических ("Саша", "Белинский" и др.), это произведения с отчетливыми идеями в отличие от "романов об идеях" Достоевского: Некрасову в основном чужда вся та сложнейшая философская проблематика, которая питает полифонизм Достоевского. Здесь многоголосие Некрасова и Достоевского расходились. Но как раз здесь Достоевскому близок другой поэт - Тютчев.

    Сам Достоевский, сопоставляя Некрасова и Тютчева, писал: "Был, например, в свое время поэт Тютчев, поэт обширнее его и художественнее". И добавлял "Однако Тютчев никогда не займет такого видного и памятного места в литературе нашей, какое, бесспорно, останется за Некрасовым. В этом смысле он в ряду поэтов (т. е. приходивших с "новым словом") должен прямо стоять вслед за Пушкиным и Лермонтовым". Любопытно, что если прямо за Пушкиным и Лермонтовым Некрасов поставил Тютчева, то Достоевский поставил на это место самого Некрасова.

    Действительно, чего только нет в некрасовской поэзии, о чем только не написал он: город и деревня, верхи и низы, работа и любовь, служебная взятка и революционный подвиг. Даже сужая Некрасова до певца русской интеллигенции, Мережковский должен был сказать: "...если бы с лица земли исчезла вся русская интеллигенция, то можно было бы узнать, чем она была в смысле эстетическом, не по Л. Толстому, Достоевскому, Гоголю, Пушкину, а только по Некрасову".

    Но почему же и где Тютчев "обширнее" Некрасова? Грубо-социологическая критика писала, что Тютчев "уходил" в своих стихах от жизни. Тютчев действительно уходил от многого, уходил целеустремленно и последовательно. Поэзия Тютчева освобождалась от всего эмпирического, приземленного, бытового. В тютчевской лирике, о чем бы конкретно ни шла речь, мы всегда оказываемся как бы перед целым миром.

    П. Якубович когда-то очень точно назвал свою статью о Тютчеве "На высоте". Лирика Тютчева - лирика синтезирующих построений. Его стиль есть тоже результат ухода от всего натуралистического, приземленного, бытового. Для тех задач, которые решал "на высоте" Тютчев, требовался особый язык. Тютчев не был просто человеком, владевшим разными языками: в нем жили несовмещавшиеся и разнонаправленные языковые стихии. Французский язык стал для него языком светских общений и житейских отношений, деловых бумаг, политических статей и частной переписки. Русский же язык, по выражению Ивана Аксакова, был "изъят" из ежедневного употребления. На нем делалось, по сути, одно дело-писались стихи. Для чистых философско-поэтических сфер ("На высоте") оказалась необходима своеобразная консервация языка. Но тем самым из языка оказались исключенными целые живые слои, которые могли оказаться важными и значительными для другого поэта, например Некрасова. "В самом Тютчеве можно заметить узость сферы, обнимаемой его русским языком", - заметил такой филолог, как Потебня. И на определенном этапе в связи с новыми исканиями Тютчев это ощутит, как ощутил и Некрасов все поэтические беды, которые несет языковая замусоренность, эмпирика и натурализм.

    Итак, недаром Некрасов-критик обратился к Тютчеву в пору кризисную в развитии Некрасова-поэта, когда он ничего не пишет, а еще точнее: пишет, да не дописывает. Что же он пишет, почему не дописывает, когда дописывает и как?

    Чем глубже входят современные исследователи и текстологи в толщу некрасовской поэзии и в историю ее изданий, тем больше отпадает от 1848-1849 годов стихов, традиционно к этому времени относимых. Некрасов не обманул, заверив публику в статье "Русские второстепенные поэты", что теперь он стихов не пишет. В сущности, речь может идти только о стихотворении "Поражена потерей невозвратной...", точнее, о несохранившейся (а может быть, и сохранявшейся только в сознании поэта) его ранней редакции, и о стихотворении "Я посетил твое кладбище" и, тоже точнее, о его ранней редакции (вот она-то сохранилась и только в 1938 году была опубликована) .

    Видимо, Тютчев был единственным, кто в кризисную пору подтолкнул к путям выхода, "уча" не соединять низкое с высоким, а преображать низкое в высокое: тютчевские стихотворения замечательны по цельности, ранняя редакция некрасовского стихотворения "Я посетил твое кладбище" - "Среди моих трудов досадных", о котором идет речь, явно эклектична. То есть Тютчев одновременно и побудил к таким стихам, и явно показал, что так писать нельзя, а раз так нельзя писать, то и печатать не следует. Некрасов и не печатает, а печатает, хотя и обозначая время создания временем первой редакции, только через несколько лет, "доведя до ума". Возникла же эта первая редакция в атмосфере тютчевской поэзии и даже под прямым влиянием ее.

    В статье о Тютчеве 1849 года Некрасов особо выделил его стихотворение 1838 года "Давно ль, давно ль, о Юг блаженный". К этому-то стихотворению и восходит некрасовское "Среди моих трудов досадных...", а в конечном счете и "Я посетил твое кладбище". С Тютчевым в известной мере перекликается сюжет: разлука, расставание и воспоминание, которое очищает и просветляет прошлое: четкая трехчастная композиция, размер стиха, один из центральных образов... Тютчев помогает Некрасову стать Некрасовым. Первая редакция была лишена тютчевского драматизма, потому что она была лишена некрасовских характеров. Характер же героини немедленно проявился, как только появился еще один характер ("другую женщину я знал"). Тютчевский драматизм способствовал появлению некрасовских характеров. Тютчевская драматическая коллизия: юг - север - воспоминание о юге преобразилась в некрасовскую драматическую коллизию: она - другая она - воспоминание о первой. Характеры зажили и заиграли. Когда же появились некрасовские характеры, пришло и обобщение, уравнивающееся с тютчевским, не поучение ("глупость судит", - сказал Тютчев), а мудрость:

     

    Увы, то время невозвратно!

    В ошибках юность не вольна:

    Без слез ей горе не понятно,

    Без смеху радость не видна...

     

    Но если Некрасов в своей, прежде всего любовной, лирике, хотя - мы увидим - и не только в ней, стремился подняться к Тютчеву "на высоту", то сложность подъема облегчалась, поскольку и Тютчев не то чтобы опустился в некрасовские низины, но как раз с конца 40-х - начала 50-х годов спуск начал.

    В 1850 году Тютчев напечатал стихи "Слезы людские". Павел Якубович, как раз Некрасову противопоставляя Тютчева, писал: "Стихи более чем прекрасные, и все же приходится сказать, что это какие-то абстрактные, лишенные живой скорби горечи слезы..."

    Тютчев недаром чутко потянулся к "некрасовскому" трех-сложнику, с характерными дактилическими окончаниями, чуть ли не к плачу:

     

    Льетесь безвестные, льетесь незримые,

    Неистощимые, неисчислимые...

     

    Но плача здесь все же нет, ибо плакальщика-то нет. Вот почему стихи у Тютчева уже о плаче, но не плач, как у Некрасова, уже о слезах, но не сами слезы, как у Некрасова. Что "Слезы людские" не случайны, подтверждается появлением другого "русского" стихотворения тех же лет - "Русской женщине". При этом само слово "русской" перестает быть только обозначением национальной принадлежности, становясь определением этическим, как и у Некрасова. И даже - до Некрасова. Не отсюда ли, кстати, и название будущей некрасовской поэмы, измененное буквально в последний момент: "Декабристки" на "Русские женщины".

    Тем не менее эта русская женщина все же еще не эта, не она, не индивидуальность - общая судьба русской женщины, но все же не данная судьба.

    Стихотворение "Русской женщине" было напечатано в "Киевлянине" летом 1850 года, и уже тем же летом Тютчев встретился с "русской женщиной", с женщиной своей судьбы, Еленой Александровной Денисьевой. "Из длинного списка имен, желанных сердцу поэта, - писал его биограф Г. Чулков, -нам известны только четыре имени - Амалия, Элеонора, Эрнестина и Елена. Три иностранных имени и только одно русское! Но это единственное русское имя стало роковым для Тютчева. Им определялось все самое значительное в его любовной лирике".

    Этим "самым значительным" в любовной лирике Тютчева стал так называемый денисьевский цикл. "Вряд ли не впервые в русской лирике, - писал один из исследователей нашей поэзии, - Тютчевым при изображении любви главное внимание переключается на женщину... трудно назвать другого поэта, кроме Тютчева, в лирике которого так четко намечен индивидуальный женский образ".

    Однако не у Тютчева впервые "главное внимание" переключается на женщину, и другого поэта здесь назвать совсем нетрудно. Поэт этот - Некрасов, у которого мы находим внутренне цельный цикл - роман: протяженный, динамичный, почти сюжетный и, главное, с одной героиней. Опять-таки неизбежно обращаясь к биографии поэта, цикл этот давно называют, связывая его с любовью Некрасова к Панаевой, панаевским. И Некрасов и Тютчев, каждый по-своему, оказались готовы к созданию в интимной лирике не традиционно одного - мужского - а двух (его и ее) характеров, из которых женский оказывается чуть ли не главным. Именно это объединило в принципиальной новизне "панаевский" и "денисьевский" циклы и отъединило их от, скажем, "протасовского" цикла Жуковского, связанного с любовью поэта к Маше Протасовой, или "ивановского", если принять известные расшифровки Андроникова, цикла Лермонтова.

    Замечательно и то, что многие стихи циклов Тютчева и Некрасова печатались почти в одно время, на страницах одного и того же - некрасовского - журнала, являя и своеобразный обмен опытом - очень наглядный.

    Объединило оба цикла и еще одно обстоятельство, лежавшее за пределами поэзии, но имевшее для этой поэзии огромное значение. Любовь Некрасова и Панаевой, как и любовь Тютчева и Денисьевой, была "незаконна", постоянно ставила их перед лицом общества и друг перед другом в положение двусмысленное, необычное, кризисное. Отзвуки этого драматического положения мы находим и в стихотворении Некрасова "Когда горит в твоей крови...", и в тютчевских стихах "Чему молилась ты с любовью...", и в др. Вот это поэтическое исследование характеров в остро кризисном состоянии роднит циклы между собой и оба - с творчеством Достоевского.

    К сожалению, мы, читая такие стихи, часто идем не от самих стихов, а от некоего общего представления о Тютчеве и - особенно - о Некрасове с неизменным упором, конечно же, на его социальность. "В лирике Некрасова, - пишет о "панаевских" стихах один современный автор, впрочем, лишь повторяя общее место, - дано социальное объяснение биографии и характеров героев. И это обусловливает содержание сцен".

    Между тем даже самый внимательный взгляд на стихи "панаевского" цикла, начиная со стихотворения 1847 года "Если мучимый страстью мятежной...", когда все и началось, стихотворения 1856 года "Прости", завершившего определенный этап, не обнаружит ни одного даже намека на "социальное объяснение биографии и характеров героев". Сам Чернышевский неслучайно называл любовную лирику Некрасова, отдавая ей, кстати, решительное предпочтение, стихами "без тенденции".

    Некрасов дал формулу, которую охотно приняли при разговоре о его лирике, - "проза любви". Однако эта проза состоит отнюдь не в особой приверженности к быту и дрязгам. Это не просто проза любви, а хотя уже и не романтический, но романический мир сложных, "достоевских" страстей, ревности, самоутверждений и самоугрызений. Вот почему Чернышевский все же назвал эту "прозу любви" "поэзией сердца". Более того, Некрасов здесь целеустремленно уходит от непосредственной социальности и от биографизма. Целый ряд сквозных примет объединяет "панаевские" стихи. Такова доминанта мятежности. Стихотворение "Если мучимый страстью мятежной..." переходит в другое: "Да, наша жизнь текла мятежно...". Вступлению "Тяжелый год - сломил меня недуг..." соответствует - "Тяжелый крест достался ей на долю...". "Прости" соотносимо с "Прощанием". Все эти стихи следуют как бы корректирующими парами, которые поддерживают "сюжет" лирического романа. Мотив писем ("Письма") , аналогичный, кстати, этому же мотиву в "романе" Тютчева ("Она сидела на полу и груду писем разбирала..."), углубляет перспективу, расширяет роман во времени. Устойчивость сообщают и по-тютчевски постоянные эпитеты: "роковой" - у обоих поэтов один из самых любимых.

    Таким образом, Некрасов не просто создает характер героини в лирических стихах, что уже само по себе ново, но и создает новый характер: в развитии, в разных, подчас неожиданных, проявлениях: самоотверженный и жестокий, любящий и ревнивый, страдающий и заставляющий страдать. "Я не люблю иронии твоей..." - уже в одной этой первой фразе вступления есть характеры двух людей и бесконечная сложность их отношений. Недаром Блок воспользуется началом этого стихотворения для своей драматичнейшей статьи, дьявольской картины времени - "Ирония".

    Вообще же некрасовские вступления - это, как и у Тютчева, продолжения вновь и вновь начинаемого спора, длящейся ссоры, непрерываемого диалога: "Я не люблю иронии твоей...", "Да, наша жизнь текла мятежно...", "Так это шутка, милая моя...". Характерны многоточия. Ими заканчиваются почти все произведения интимной лирики Некрасова. Это указание на фрагментарность, на неисчерпанность ситуации своеобразное "продолжение следует".

    Сама эта отчетливая диалогичность, отталкивание от собеседника прямо роднит Некрасова с "диалогическим" сознанием Тютчева. Но она по-некрасовски обогащена личностью собеседника, которая не располагается за стихом, как обычно у Тютчева, а в этот стих входит. И вот в этом-то ощущении другого, вернее, другой, как личности уже Тютчев пойдет за Некрасовым. Это же определило и композицию многих их лирических стихотворений как сцен, драматичнейших фрагментов, диалогов.

    Родство Некрасова и Тютчева хорошо видно на примере двух, по сути, центральных произведений обоих циклов: некрасовского - "Тяжелый крест достался ей на долю..." и тютчевского - "Не говори: меня он, как и прежде, любит...". Вот в этом последнем и появляется невиданный до того у Тютчева, но "виданный" у Некрасова другой человек - с прямой речью от себя. Впервые Тютчев по-некрасовски услышал чужое слово, проникся им и сам заговорил от другого лица:

     

    Не говори: меня он, как и прежде, любит,

    Мной, как и прежде, дорожит...

    О нет! Он жизнь мою бесчеловечно губит,

    Хоть, вижу, нож в руке его дрожит.

     

    То в гневе, то в слезах, тоскуя, негодуя,

    Увлечена, в душе уязвлена,

    Я стражду, не живу... им, им одним живу я -

    Но эта жизнь!.. О, как горька она!

     

    Он мерит воздух мне так бережно и скудно...

    Не мерят так и лютому врагу...

    Ох, я дышу еще болезненно и трудно.

    Могу дышать, но жить уж не могу.

     

    Хронологически стихотворение Тютчева появилось раньше (1854 год), некрасовские стихи созданы в 1855-1856 годах. Таким образом, очевидная близость стихов объясняется тем, что Некрасов "берет" у Тютчева, но он "берет" у Тютчева свое:

     

    Тяжелый крест достался ей на долю:

    Страдай, молчи, притворствуй и не плачь:

    Кому и страсть, и молодость, и волю -

    Все отдала,-тот стал ее палач!

     

    Давно ни с кем она не знает встречи;

    Угнетена, пуглива и грустна,

    Безумные, язвительные речи

    Безропотно выслушивать должна:

     

    "Не говори, что молодость сгубила

    Ты, ревностью истерзана моей;

    Не говори!.. близка моя могила,

    А ты цветка весеннего свежей!.."

     

    Ужасные, убийственные звуки!..

    Как статуя прекрасна и бледна,

    Она молчит, свои ломая руки...

    И что сказать могла б ему она?..

     

    Многое объединяет два этих стихотворения: дословность обращений ("не говори, что молодость сгубила..." - у Некрасова; "Не говори: меня он, как и прежде, любит..." - у Тютчева), мотив близкой смерти, по сути убийства ("тот стал ее палач" - у Некрасова; "Хоть, вижу, нож в его руке дрожит" - у Тютчева).

    Еще Чернышевский называл это некрасовское стихотворение лучшим лирическим произведением на русском языке. Высокий строй и удивительная цельность этого стихотворения определены одним образом - осеняющим все стихотворение. Образ этот - крест. Он соответствует высокости страдания и окончательных пред ликом близящейся смерти слов.

    Так Некрасов строит равный тютчевским высокий образ. В то же время Тютчев свои образы по-некрасовски конкретизирует, почти обытовляет ("Она сидела на полу и груду писем разбирала").

    Конкретность, живое ощущение другого человека как страдающей личности, собственная способность к страданию, столь доступные Некрасову в целом, захватывали и Тютчева и проявлялись в стихах "денисьевского" цикла. Давно отмечено, что Тютчев почти точно, хотя и с другим знаком, цитирует некрасовские стихи.

     

    Но мне избыток слез и жгучего страданья

    Отрадней мертвой пустоты -

     

    в одном из самых своих трагических в этом ряду стихотворений "Есть и в моем страдальческом застое...":

     

    О Господи, дай жгучего страданья

    И мертвенность души моей рассей...

     

    Так Тютчев и Некрасов породнились в ощущении "жгучего страданья", рожденного в сложном общении с другим человеком, тоже страдающим.

    "С сороковых годов, - писал известный историк литературы Н. Я. Берковский, - появляется у Тютчева новая для него тема - другого человека, чужого "я", воспринятая со всей полнотой участия и сочувствия. И прежде Тютчев страдал, лишенный живых связей с другими, но он не ведал, как обрести эти связи, теперь он располагает самым действенным средством, побеждающим общественную разорванность. Внимание к чужому "я" - плод демократической настроенности, захватившей Тютчева зрелой и поздней поры... Границы между индивидуальным и множественным, своим и чужим у Тютчева снимаются. Напрашиваются аналогии с Некрасовым, со стихотворениями его 40-х и 50-х годов, написанными к женщинам..."

    Да, внимание к чужому "я" роднит Тютчева с Некрасовым. Но есть здесь и громадная разница.

    Дело в том, что другой человек (чужое "я") предстал у Тютчева в первый и единственный раз. Это она "денисьевского цикла". "Русская женщина" - образ собирательный, героиня в "денисьевском" цикле индивидуальна. Границы же между ними не снимаются как раз за отсутствием "множественности". И дело, конечно, совсем не только в женщинах, но вообще в людях. "Множественность" человеческих судеб в некрасовской эпической поэзии в целом имеет существенное значение и для судеб героев его лирического "панаевского" цикла. Не то у Тютчева. Он и она у Тютчева покинуты на себя самих. Это и определило их взаимоотношения как поединок роковой: "Общественная разорванность" совсем не побеждалась, а самый индивидуализм оказался преодоленным лишь для того, чтобы утвердиться с новой и разрушительнейшей силой.

    В тютчевской лирике сложилось реальное неравенство героев: отношения палача и жертвы, сильного и слабого, виновного и невинного. Правда, неравенство это осознается героем великодушно, не в свою пользу, но все же это неравенство. Тютчевский герой выслушивает упреки ("Не говори: меня он, как и прежде, любит...", "О, не тревожь меня укорой справедливой..."), но не делает их. Герой Некрасова упрекаем, но и упрекает. Он утверждает тем фактическое равенство. Стихотворению "Тяжелый крест достался ей на долю...", где он "стал ее палач", противостоит другое - "Тяжелый год - сломил меня недуг...", где "она не пощадила". Их поединок не "поединок роковой" уже потому, что это поединок равных. У Тютчева "в борьбе неравной двух сердец" погибает то, которое "нежнее".

    Мир тютчевских любовных отношений никогда не гармонизуется, а в стихотворении "Есть и в моем страдальческом застое..." поэт Тютчев как заклинание будет повторять найденное поэтом Некрасовым слово:

     

    О Господи, дай жгучего страданья

    И мертвенность души моей рассей,

    Ты взял ее, но муку вспоминанья,

    Живую муку мне оставь о ней.

     

    Говорить о страдании, как о предмете зависти, призывать Господа послать страдания, умолять его не отказать в муке - страшные стихи.

    Некрасов ощущает всю спасительность страдания, благословляет страдание (по-пушкински: "Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать") и радуется способности к страданию:

     

    Но мне избыток слез и жгучего страданья

    Отрадней мертвой пустоты.

     

    Потому же цикл этот, по-тютчевски начинаясь и по-тютчевски продолжаясь, завершается у Некрасова пушкински. Это особенно явно видно при сравнении не публиковавшегося при жизни поэта стихотворения "Прощанье" с позднейшей "разработкой" той же темы. Сначала:

     

    Мы разошлись на полпути,

    Мы разлучились до разлуки

    И думали: не будет муки

    В последнем роковом "прости",

    Но даже плакать нету силы.

    Пиши - прошу я одного...

    Мне эти письма будут милы

    И святы, как цветы с могилы, -

    С могилы сердца моего!

    28 февраля 1856 г.

     

    В июле того же года было написано и в октябрьском номере "Библиотеки для чтения" опубликовано стихотворение "Прости". Из него ушла бывшая в "Прощанье" общая атмосфера камерности, настроение изжитости. Появляется щедрость пушкинских благословений ("как дай вам Бог любимой быть другим"). Призывные, мажорные аккорды с образом восходящего светила во второй строфе приближают это небольшое стихотворение к "Вакхической песне":

     

    Прости! Не помни дней паденья,

    Тоски, унынья, озлобленья, -

    Не помни бурь, не помни слез,

    Не помни ревности угроз!

     

    Но дни, когда любви светило

    Над нами радостно всходило

    И бодро мы свершали путь, -

    Благослови и не забудь!

     

    В то же время это - некрасовское стихотворение с не изначала заданной пушкинской гармонией. Тоска, унынье, озлобленье, бури и слезы - это все то, что было, что и в снятом виде закономерно входит в стихи и продолжает жить в них.

    И в любовной лирике Некрасов - поэт страданья. Только оно получает особый, именно некрасовский, смысл, ибо в отличие от того же Тютчева никогда не живет безотносительно к множественности человеческих судеб.

    Любопытно в связи с этим отметить, что в 1850 году, когда была напечатана статья о Тютчеве и когда были напечатаны такие стихи "панаевского" "цикла", как "Так это шутка, милая моя...", "Да, наша жизнь текла мятежно...", "Я не люблю иронии твоей...", одновременно появились стихи другого цикла - цикла уже без кавычек: они пронумерованы и объединены общим названием - "На улице" ("Вор", "Проводы", "Гро-бок", "Ванька"). Вообще у Некрасова трагизм любой камерной коллизии ослабляется и уравновешивается, как только бросается взгляд "на улицу".

    С началом 50-х годов молчание Некрасова-поэта заканчивается. Он снова начинает писать стихи. Развивая метафору, можно было бы сказать, что поэзия его снова выходит "на улицу" и, все убыстряя шаг, отправляется по улице и по улицам.

    Много тому способствовало одно обстоятельство, лишь на первый взгляд внешнее.

    Часть: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20
    © 2000- NIV