• Наши партнеры:
    Kevi.ru - овощи оптом стоимость
    Leo-shop.net - Дешево приобрел пылесос Karcher тут с доставкой.
  • Николай Скатов. Некрасов
    (часть 2)

    Часть: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20

    "ВСЕМУ НАЧАЛО ЗДЕСЬ..."

     

    В Грешневе было получено будущим поэтом первоначальное, то есть, в известном смысле, главное воспитание. Ни о каких гувернерах, даже ни о каких, хотя бы сносных, домашних учителях, речи быть не могло.

    Естественно, жизнь воспитывала полным своим составом. И все-таки в этом некрасовском воспитании, судя по всему в дальнейшем пережитому и написанному, можно выделить ряд обстоятельств.

    Прежде всего не следует думать только об "оппозиции" Некрасова, особенно Некрасова-ребенка, отрока, молодого человека всей этой жизни,

     

    Где было суждено мне белый свет увидеть,

    Где научился я терпеть и ненавидеть,

    Но, ненависть в душе постыдно притая,

    Где иногда бывал помещиком и я.

     

    И в другом месте о себе, правда, не без молодой и порой чрезмерной романтизации:

     

    Вокруг меня кипел разврат волною грязной,

    Боролись страсти нищеты,

    И на душу мою той жизни безобразной

    Ложились грубые черты.

    И прежде, чем понять рассудком неразвитым,

    Ребенок, мог я что-нибудь,

    Проник уже порок дыханьем ядовитым

    В мою младенческую грудь.

     

    Некрасов еще в молодости раз и навсегда принципиально отказался есть "хлеб, возделанный рабами". Никогда, в отличие от многих передовых деятелей (Герцен, Огарев, Тургенев...) не имел крепостных, не владел людьми, хотя позднее располагал для этого всеми юридическими правами и материальными возможностями - наследственными и благоприобретенными.

    "Судьбе угодно было, что я пользовался крепостным хлебом только до 16 лет, далее я не только никогда не владел крепостными, но, будучи наследником своих отцов, имевших родовые поместья, не был ни одного дня даже владельцем клочка родовой земли. Дело моих братьев сказать, как это так вышло. Я когда-то написал:

     

    Хлеб полей, возделанных рабами,

    Нейдет мне впрок...

     

    Написав этот стих еще почти в детстве, может быть, я желал оправдать его на деле".

    И все же он не переставал "иногда" бывать помещиком, оставаться барином, становиться господином - в характере, в привычках, во многих отношениях к жизни, в дурных страстях, если угодно, в реальных "грехах". Правда, никогда почти не направленных против кого-то, кроме, может быть, себя самого. Не потому ли деликатнейший и щепетильнейший Чехов, отвечая на вопрос о "недостатках" и, так сказать, пороках Некрасова, заявил, что никому он так охотно их не прощает, как Некрасову. Некрасов-то их себе не прощал:

     

    Но все, что, жизнь мою опутав с первых лет,

    Проклятьем на меня легло неотразимым, -

    Всему начало здесь, в краю моем родимом!..

     

    Чему же здесь было положено начало?

     

    В неведомой глуши, в деревне полудикой

    Я рос средь буйных дикарей,

    И мне дала судьба, по милости великой,

    В руководители псарей.

     

    Псарем и, соответственно, руководителем номер один был отец. Охота в Грешневе при всем небогатстве хозяев держалась богатая, большая - и людьми и собаками. Нужно при этом иметь в виду, что охота была не только тем, что тешило барскую волю разгулом и развлечением: скажем, осенняя охота была и особой, так сказать, заготовительной, к зиме, кампанией. Когда отец сообщает в одном из писем, что за сезон затравлено шестьсот тридцать четыре зайца, то это означает, что дом и вся обслуга будут на зиму с засоленной зайчатиной, в дело и на продажу уйдут и шкурки. Охота - целая сфера жизни со своей теорией и практикой, со своим бытом и поэзией, со своими регламентациями и специализациями. Все это Некрасовым впитано, конечно, не с молоком матери, но буквально с кровью отца.

    "10 лет, - вспоминает сестра Анна, - он убил первую утку на Печельском озере, был октябрь, окраины озера уже заволокло льдом, собака не шла в воду. Он поплыл сам за уткой и достал ее. Это стоило ему горячки, но от охоты не отвадило. Отец брал его на свою псовую охоту, но он ее не любил. Приучили его к верховой езде довольно оригинально и не особенно нежно. Он сам рассказывал, что однажды 18 раз в день упал с лошади. Дело было зимой - мягко. Зато после всю жизнь он не боялся никакой лошади, смело садился на клячу и на бешеного жеребца".

    Здесь-то, при отце, поэт прошел великолепную школу, классическую, подлинно боевую подготовку и получил прекрасную физическую закалку, которую долго не могли сокрушить последующие тяжелые - не только материально - годы. Здесь он был истинным сыном своего отца, учеником, наследником и продолжателем.

    В не вошедшей в стихотворение "Уныние" строфе (мы уже отметили, что часто такого рода черновые строфы больше окончательных приближают к реальному образу Некрасова) поэт писал:

     

    Но первые шаги не в нашей власти!

    Отец мой был охотник и игрок,

    И от него в наследство эти страсти

    Я получил - они пошли мне впрок.

     

    Не зол, но крут, детей в суровой школе

    Держал старик, растил, как дикарей.

    Мы жили с ним в лесу да в чистом поле,

    Травя волков, стреляя в глухарей.

     

    Хаживая и на медведей - можно было бы продолжить, - но это уже во взрослой жизни. Чучело громадного медведя, встречавшее гостей в передней петербургской квартиры Некрасова, - предмет его охотничьей гордости и свидетельство его боевой отваги. В стихах "Весело бить вас, медведи почтенные" Некрасов, как бы отдавая уважительное должное калибру зверя (все же - "почтенные"), в то же время говорит так, как будто счет идет на зайцев или куропаток. Но действительно: "Я был на охоте четыре дня, - сообщает он брату Федору, - убил медведицу и двух медведей, в коих до 40 пудов весу". "Я слыхал, - пишет он о другой охоте своему приятелю и врачевателю, знаменитому доктору Боткину, - что в Медицинской академии нет медведя. Третьего дня я убил трех медведей, они у меня в сарае. Я готов одного любого подарить академии, если ей нужно... не возьмете ли на себя, глубокоуважаемый Сергей Петрович, уведомить академию..." Правда и то, что стрелком он был отличным: по цели, и влет, и с коня.

    Точный взгляд охотника никогда не изменит ему - единственному в этом роде редактору-издателю - и в выборе литературных целей. Ведь это Некрасов - редактор и издатель, "вывел в люди" чуть не всю русскую литературу второй половины века: нашел и сразу напечатал Льва Толстого, открыл и представил Белинскому как "нового Гоголя" Федора Достоевского, обнаружил и вызвал из долгого забытья Федора Тютчева. А Чернышевский и Добролюбов? А Фет? А почти вся демократическая проза? И здесь же молодой Случевский... В пору последней болезни Некрасова соредактор его по "Отечественным запискам" Салтыков (Щедрин) напишет: "Без него мы все - мат".

    Охотничья двужильная выносливость в полной мере проявится и в литературном труде Некрасова, чуть ли не единственном в своем роде в нашей словесности по характеру (романы и повести, статьи и очерки, стихотворения и поэмы, драмы и водевили) и по объему. Плюс работа редактора. "Господи, сколько я работал, - вспомнит он потом. - Уму непостижимо, - сколько я работал: полагаю, не преувеличу, если скажу, что в несколько лет исполнил до двухсот печатных листов журнальной работы".

    Охота в семье отца была охота барская: в лучшие времена, и с обильной обслугой, и с многочисленной - десятки собак - псарней. И позднейшая, уже в пору богатства, ярославская охота Некрасова - это не орловская охота Тургенева, например; не только похаживанье с ружьишком "по болотинам вдвоем", но часто именно барские выезды. Актер и писатель Иван Горбунов, знаменитый своими устными рассказами, вспоминал о гощении у Некрасова: "Охотились мы по обеим сторонам и оставляли дом иногда дней на десять, переночевывая в разных селах и деревнях. Кроме весьма удобного, приспособленного к охоте тарантаса, с нами шла верховая арабская лошадь.

    Приезд наш в какую-либо деревню для ночлега для мужиков был праздник. В избе толпа. Кто разбирает вещи, кто любуется ружьями, а кто, по бывшим примерам, ждет угощения". В новгородской же губернии позднее для охоты будут содержаться, без права чьего бы то ни было захода, сотни гектаров угодий. В этом смысле привычки и потребности, заложенные в детстве, сохранятся на всю жизнь.

     

    В пятнадцать лет я был вполне воспитан,

    Как требовал отцовский идеал:

    Рука тверда, глаз верен, дух испытан,

    Но грамоте весьма нетвердо знал.

     

    Недавно в ярославском архиве обнаружено прошение от 1834 года октября 3 дня, подписанное: "Прошение сие набело переписывал со слов просителя из дворян недоросль Николай Некрасов". А вот и "проситель из дворян": "К сему прошению майор Алексей Сергеев сын Некрасов руку приложил".

    В качестве отцовского секретаря и началась "литературная" деятельность Некрасова, автора (или соавтора) исковых и тому подобных бумаг. В сущности, по воле отца она продолжится и в Петербурге, когда лишенный отцовской помощи сын, чтобы не умереть с голода, будет писать и переписывать чужие прошения - жанр, в котором он сызмальства крепко набил руку: ведь отец сутяжничал много, умело и разнообразно.

    Впрочем, первые опыты показывают, что к 12-13 годам будущий поэт все-таки весьма твердо знал грамоте (ошибок немного) и был неплохим каллиграфом.

    В самом же широком смысле "грамота" связана с матерью. Впрочем, видимо, и грамота как таковая. И грамота как первые литературные впечатления. И может быть, главная грамота - души и сердца.

    Милая, добрая и довольно образованная южанка выглядела инородно в крепостной северной деревне. Потому же к ней обращалось все, что было там доброго или требовало помощи и защиты. Иной раз, как вспоминает старая крестьянка, когда барин собирался бить дворового и тот, видимо, бросался ему в ноги, "она бросалась ему на шею, и барин отступался". Есть и другие добрые воспоминания и свидетельства.

    И все же о матери поэта мы почти ничего не знаем. Она остается одним из самых загадочных образов, связанных с русской литературой. Не сохранилось никаких изображений (если они вообще были), никаких вещей, никаких письменных документальных материалов. За исключением одного автографа - ревизской сказки на единственную ее еще с Украины вывезенную крепостную - Катерину. Стихи поэта такую таинственность не рассеивают. Даже там, где речь идет о том, что выглядит как биографические реалии. Появляется соблазн: прямо увидеть в том образе матери, который есть в поэзии Некрасова, "отражение" образа его матери. Следует учесть, однако, когда мы говорим о роли матери в жизни поэта и образе матери в его творчестве, что все дело не столько в ней, сколько в нем.

    Часто и привычно вслед за Аполлоном Григорьевым повторяется: "Пушкин - наше все". Но было в этом "всем" Пушкина одно исключение. Оно-то и стало "всем" для Некрасова. Мать! У Некрасова это действительно такое "все", что свело к себе личное и народное, национальное и всемирное, человеческое и Божеское. Речь не только об образе матери, а об идее материнства.

    Так, скажем, в поэме "Кому на Руси жить хорошо" (сошлюсь на хрестоматийный пример главы "Крестьянка") ничего не понять, если не увидеть не только образ матери-крестьянки, но - материнства как чувства всеохватного, всепроникающего, людского и природного.

    Потому-то, например, глава о смерти мальчика Демушки начата своеобразной интродукцией - картиной природы: мать-птица рыдает по своим сгоревшим птенцам - детям. Потому-то следующая глава о материнском самоотвержении названа "Волчица": в беспощадных картинах образы матери-волчицы и матери-человека, оставаясь реальнейшими сами по себе, просвечивают друг друга и сливаются в некий символ. Потому-то сама крестьянка в тоске и душевном смятении обращается к образу своей покойной матери и в молитве призывает главную на всей Руси заступницу, "матерь Божию". А в минуту высшего напряжения духовных и физических сил сама разрешается от бремени, давая новую жизнь.

    В поэзии Некрасова мать - безусловное, абсолютное начало жизни, воплощенная норма и идеал ее. В этом смысле мать есть главный "положительный" герой некрасовской поэзии. А в одном из последних уже почти предсмертных стихотворений "Баюшки-баю" само обращение к матери оказывается чуть ли не обращением к матери Божьей. И почти в то же время будет создаваться поэма "Мать" - попытка - кстати, так и не завершившаяся - представить более реальный, земной, биографически очерченный образ матери с точными приметами времени и быта, с подлинными собственными именами: например, той же любовницей отца Аграфеной.

    Но и здесь вряд ли следует видеть прямое воспроизведение событий того, уже дальнего, детства и отрочества.

    Когда-то К. И. Чуковский "расшифровал" один из черновиков поэмы "Мать", рисующий сцену семейной жизни:

     

    "Чай нехорош" - и чашку опрокинул,

    И Аграфену приказал позвать.

    И ей ему чай сделать...

    Вдруг отец

    Сказал: "Садись", и села Аграфвна,

    И нагло посмотрела на нее,

    На мать мою...

     

    Мы можем догадываться, что хамства и куража в семье хватало, но такого, и даже подобного, эпизода быть не могло. Один из ярославских биографов поэта, как говорится, с фактами в руках показал, что даже в 1838 году, когда будущий поэт уезжал в Петербург, будущей любовнице отца Аграфене было только четырнадцать лет. А в доме она поселилась долго спустя после смерти матери и отъезда детей, к тому же, особенно вначале, держалась тише воды, ниже травы, заискивая прежде всего перед молодым барином Николаем, когда он приезжал из столицы поохотиться. Постепенно она действительно стала "домоправительницей". После 1850 года получила от Алексея Сергеевича вольную, приписавшись в ярославские мещанки, а с его смертью вышла замуж и кончила самым несчастным образом - в болезнях и нищете.

    Общее восприятие матери и ее судьбы входит у Некрасова - поэта и человека - в общее восприятие жизни, глубоко пессимистическое и, видимо, рано осознанное. Отношения с матерью и отношение к матери раскрываются, по сути, только через стихи. Следов переписки, если она была, не сохранилось. Нет и никаких признаков хоть какой-то реакции на смерть матери, в письмах, например. А смерть Елены Андреевны, еще довольно молодой женщины, была, видимо, совершенно неожиданной: во всяком случае, летом 1841 года поэт, уже живший в Петербурге, ехал в Ярославль, так сказать, пить за здравие (на свадьбе сестры), а пришлось пить за упокой (на похоронах матери).

    Сестра тоже не зажилась и, пробыв в замужестве буквально год, умерла. Вот отношения-то с сестрой, хотя и косвенно, но выразительно, поясняют роль матери. Эта старшая сестра, Елизавета, была самым близким для Некрасова человеком. Кроме матери, но и вместе с матерью. Недаром в "Родине" сразу за стихами о матери, и как бы объединяясь с ними, идут стихи о сестре:

     

    И ты, делившая с страдалицей безгласной

    И горе и позор судьбы ее ужасной,

    Тебя уж также нет, сестра души моей!

     

    Чем и как определилась эта близость? Сохранилось одно письмо Некрасова сестре, написанное осенью 1840 года в Петербурге. Это - из родственных - чуть ли не единственное в своем роде письмо, вскрывающее самые устойчивые глубины некрасовского мироощущения, как видим, рано сформировавшегося.

    "Вчера целый день мне было скучно. Вечером скука усилилась... Какая-то безотчетная грусть мучила меня... Вдруг приносят письмо от тебя... Я с жадностью схватил его, прочел, но и оно не успокоило меня: однакож изумило меня: как будто оно было написано под влиянием тех самых идей, которые преследовали меня в этот вечер...

    Я думаю тогда, отчего такая пустота в моей душе? Отчего меня не всегда и не так сильно радует то, что радует и делает счастливыми других... Отчего я так холодно встречаю и успех и неуспех того, что другого или закинуло бы на седьмое небо, или бросило в озноб злости и отчаяния?... Да, дни летят... летят и месяцы... летят самые годы... А грустно... все так же грустно. Когда же мне будет весело? Спрашиваю я сам себя. Видно, еще пора не пришла, может быть, и не будет ее. Что это за странная, беспокойная жизнь человеческая, которая сама не знает, чего ждать... Не в том ли и состоит искусство жить, чтоб уметь самого себя заставить признаться, что жить не стоит...

    Что делаешь ты, милая сестра? Что думаешь ты? Я знаю твою глубокую душу... твой взгляд на все... а потому думаю, что тебе грустно, очень грустно в минуты немых бесед с собою... Я бы понял тебя, ты бы поняла меня, если бы мы были вместе... Грусть одиночества начинает чаще мучить меня... Я бы охотно приехал к вам, отдохнул бы с вами..."

    "С вами" - с матерью и сестрой. Это были люди, с кем размыкалась тогда грусть одиночества. Вспомним еще раз письмо Толстому: "Человек создан быть опорой другому, потому что ему самому нужна опора. Рассматривайте себя как единицу - и Вы придете в отчаяние".

    Потому Некрасов и скажет, уже в стихах о матери: "Во мне спасла живую душу ты". Потому и скажет он в стихах о сестре похожей формулой: "Сестра души моей".

    О своей "малой" родине поэт писал:

     

    Где от души моей, довременно растленной,

    Так рано отлетел покой благословенный,

    И неребяческих желаний и тревог

    Огонь томительный до срока сердце жег...

    Воспоминания дней юности - известных,

    Под громким именем роскошных и чудесных, -

    Наполнив грудь мою и злобой и хандрой,

    Во всей своей красе проходят предо мной...

     

    Человек такого накала злобы и хандры, такой степени пессимизма и отрицания, такой меры осознания собственных раздвоенностей и переживания трагического смысла жизни или даже хуже - бессмысленности ее, мог выжить и спасти душу, только в самой жизни получив, увидев и поняв противостояние в началах добра и самоотвержения - полных, природных и духовных, цельных, безусловных, абсолютных - в этом смысле великих и святых. Наверное, не каждая мать может одарить всем этим, но ведь если хоть кто-то может одарить так, то только мать. Мать поэта одарила и озарила его. "Великое, святое слово мать", - скажет сам поэт.

    "...То, как говорил он о своей матери, - вспоминает о молодом Некрасове Достоевский, - та сила умиления, с которою он вспоминал о ней, рождали уже и тогда предчувствие, что если будет что-нибудь святое в его жизни, но такое, что могло бы спасти его и послужить ему маяком, путевой звездой даже в самые темные и роковые мгновения судьбы его, то, уж конечно, лишь одно это первоначальное детское впечатление детских слез, детских рыданий вместе, обнявшись, где-нибудь украдкой, чтоб не видели (как рассказывал он мне) с мученицей матерью, с существом, столь любившим его. Я думаю, что ни одна потом привязанность в жизни его не могла бы так же, как эта, повлиять и властительно подействовать на его волю и на иные темные неудержимые влечения его духа, преследовавшие его всю жизнь. А темные порывы духа сказывались уже и тогда".

    У светлого и довлевшего себе Пушкина, который, казалось бы, - "все", есть образы матерей, но нет - и быть не могло - идеи материнства и всепокрывающего образа матери.

    Роль Елены Андреевны Некрасовой в детской и отроческой жизни нашего поэта имела колоссальное значение для судеб всей русской культуры: с Некрасовым мы получили единственный в своем роде поэтически совершенный и исторически значимый культ матери и материнства.

    Вряд ли бы мы имели Некрасова - великого народного поэта, если бы самым замечательным образом не сложились к тому и еще некоторые существеннейшие обстоятельства его детства. Подобного опыта, кстати сказать, более не получит, кажется, ни один русский писатель, тем более поэт. От самого раннего возраста он имел возможность, если еще не осознавать, то уже воспринимать не только отдельных людей из народа, но и как бы народ в целом. Не десятки, а сотни, даже тысячи людей - в бесконечной пестроте, подвижности, разнообразии.

    Дело в том, что стихи "В неведомой глуши, в деревне полудикой..." никак не безусловная характеристика места некрасовского детства. Во-первых, надо сказать, что Некрасов-мальчик рос, и тем воспитывался, с деревенскими мальчишками и девчонками. "...Отношения мои к грешневцам были такие:

     

    ...Благодарение Богу,

    Я совершил еще раз

    Милую эту дорогу,

    Вот уж запасный амбар,

    Вот уж и риги... как сладок

    Теплого колоса пар! -

    Останови же лошадок!

    Видишь: из каждых ворот

    Спешно идет обыватель.

    Все-то знакомый народ,

    Что ни мужик, то приятель.

     

    Я постоянно играл с деревенскими детьми, и когда мы подросли, то естественно, что между нами была такая короткость".

    Поэт действительно с раннего детства знал народную жизнь изнутри, самым непосредственным, домашним образом знал, приятельствуя, часто одних и тех же людей в разном возрасте и наблюдая в разных положениях, а иногда - позднее - и вмешиваясь. И помогая.

    И в поэзии потому же он мог, как никто, писать о крестьянском деревенском детстве.

    Некрасов-отец, конечно, не подозревал, что мешает становлению великого народного поэта, запрещая сыну общаться с детским крестьянским миром, а Некрасов-сын, естественно, тогда не думал, что он таким общением уже обеспечивает себе будущую поэтическую силу и славу. По воспоминаниям сестры Анны, "проделав лаз в заборе, он при каждом удобном случае убегал к деревенским ребятам, принимал участие в их играх, которые нередко оканчивались общей дракой".

    Но самое замечательное было, когда вся орава высыпала на большую дорогу.

    Грешнево лежало отнюдь не "в неведомой глуши". Здесь Некрасову, народному поэту, крепко повезло. Большая русская литература - вся дорожная, вся - "с колес", будь то путешествия Онегина, или скитания Печорина, или переезды Чичикова. Дорога - символ русской жизни в ее непристроенности, неприкаянности и неуспокоенности. Если же говорить о реальных дорогах, то Пушкин, Лермонтов, Гоголь только со временем вышли на большие дороги России и поехали по ним. Некрасов с самого начала оказался на такой большой дороге, но до поры до времени, не ехал, а, так сказать, сидел на ней, Русь же ехала и - еще больше - шла перед ним.

    "Костромская почтовая дорога (луговая), - описывали ее в середине прошлого века военные статистики Генерального штаба, - идет от Ярославля по левому берегу р. Волги по ровным и низменным местам и близ с. Борок (Даниловского уезда) входит в Костромскую губернию. Всего от Ярославля до границы губернии этим трактом считается 45 верст, в пределах губернии находится одна почтовая станция Тимохинская в 27 верстах от Ярославля, на коей лошадей содержится 20, а поверстная плата по 1,1/2 копейки серебром. Для прохода войск и тяжестей эта дорога весьма удобна". Кстати сказать, тогда же Алексей Сергеевич Некрасов, постоянно искавший, на чем бы сорвать деньгу, пытался использовать выгоду от места расположения своего поместья и даже организовать частный извоз, сообщая в "Ярославских губернских новостях", что "с 1 генваря 1848 года Ярославского уезда в сельце Греш-нево на 23 версте от Ярославля выставлены будут от помещика майора Некрасова лошади для вольной гоньбы, в перемене коих никто из проезжающих из Ярославля прямо в Кострому и обратно не встретит ни малейшего замедления: плата же назначается 8 копеек, полагая на ассигнации, с лошади за версту".

    Так что большая дорога действительно широко входила во всю жизнь, в самый быт этих мест.

    "Сельцо Грешнево, - вспоминал сам поэт, стоит на (трактовой) низовой ярославско-костромской дороге... барский дом выходит на самую дорогу, и все, что по ней шло и ехало и было ведомо, начиная с почтовых троек и кончая арестантами, закованными в цепи, в сопровождении конвойных, было постоянной пищей нашего детского любопытства". "Все, что по ней шло, ехало и было ведомо" - и это дни, месяцы и целые годы.

    Может быть, потому же чуть ли не первыми настоящими произведениями Некрасова стали "дорожные" стихотворения:

    "В дороге", "Тройка"... Не на эту ли дорогу в тоске выбегала привезенная Еленой Андреевной с Украины Катерина. Есть предположение, что именно она героиня "Тройки".

     

    Что ты жадно глядишь на дорогу

    В стороне от веселых подруг?

    Знать, забило сердечко тревогу -

    Все лицо твое вспыхнуло вдруг.

    На тебя заглядеться не диво,

    Полюбить тебя всякий не прочь:

    Вьется алая лента игриво

    В волосах твоих, черных как ночь;

    Сквозь румянец щеки твоей смуглой

    Пробивается легкий пушок,

    Из-под брови твоей полукруглой

    Смотрит бойко лукавый глазок.

    Взгляд один чернобровой дикарки,

    Полный чар, зажигающих кровь,

    Старика разорит на подарки,

    В сердце юноши кинет любовь.

     

    И в самом деле: "взгляд один чернобровой дикарки", "вьется алая лента игриво в волосах твоих, черных как ночь" - все это не очень похоже на северную крестьянку, но прямо ложится на традиционный портрет южанки, "чернобривой" хохлушки.

    Надо думать, что и семь мужиков в некрасовской поэме никогда бы не прошли по Руси, мучаясь вопросом, кому на ней жить хорошо, если бы перед мальчиком - будущим поэтом еще в детстве не прошла сама Русь по одной из самых знаменитых своих дорог: ее звали еще Владимиркой, а также Сибиркой.

    С самого детства Некрасову посчастливилось попасть и на еще одну великую русскую дорогу. Это Волга.

    Дороги - река и тракт - шли одна вдоль другой, иногда совсем рядом! Прошли они рядом и в жизни поэта. Стихи:

     

    О Волга! Колыбель моя,

    Любил ли кто тебя, как я -

     

    не поэтический оборот, но точное обозначение роли, которую сыграла эта великая река в жизни Некрасова и в его поэтическом становлении: "Колыбель"! Действительно, никто не любил ее так, как он, во всяком случае, в русской литературе.

    Твардовский имел все основания сказать "Волга - река Некрасова". И правда, если есть, например, пушкинский Петербург и Петербург гоголевский, Петербург Достоевского и, кстати, некрасовский Петербург тоже, то уж Волга - только некрасовская. Даже определение "вечная", как отмечено исследователями рукописей Некрасова, поэт в приложении к Волге писал с большой буквы. Неизменная и давняя фольклорная героиня - Волга в русскую литературу, в русскую поэзию вошла лишь с Некрасовым и в известной мере с близким ему - впрочем, не только здесь - Островским. Да и вошла-то далеко не сразу. Он еще сам будет долго готовиться к этой новой - уже поэтической - встрече с Волгой. Но она состоится, позднее и во многом на берегах Невы, конечно, потому, что уже состоялась житейская и жизненная встреча с ней раньше, на волжских берегах.

    Собственно, Грешнево не стояло прямо на берегу, но несколько верст - не расстояние для все больше подраставшего мальчика и его деревенских приятелей, а Волга, конечно, не меньше, чем большая дорога, давала пищу для детского любопытства. Сотни и тысячи судов всех типов плыли по Волге с началом навигации: ладьи и завозни, барки и коноводки, паромы и унженки, коломянки, суреки, соминки. И - суперкорабли тогдашнего волжского флота - расшивы: расписные и украшенные резьбой, водоизмещением до 20 тысяч пудов с пятью пятнадцатисаженными мачтами и громадными, такой же ширины, парусами. "Из Овсянников, - записывает проезжавший этими местами А. В. Островский, - выехали в 6-м часу и ехали все время берегом Волги, почти подле самой воды, камышами. Виды на ту сторону очаровательные. По Волге взад и вперед беспрестанно идут расшивы то на парусах, то народом. Езда такая, как на Кузнецком мосту. Кострому видно верст за 20".

    "То на парусах, то народом". Дело в том, что Волга была не только судоходной рекой, но и, так сказать, пешеходной. В самом прямом смысле. Суда тащились "народом". Даже и при появлении пароходов все-таки основной движущей силой была сила рук, и груди, и плеч, и ног. С вскрытием русских европейских рек являлась картина великого переселения народов - сверху вниз. Ведь в начале XIX века только в бассейне Оки и Волги находилось более полумиллиона - целая страна - бурлаков. Да и в середине века - уже и при постепенно внедрявшихся пароходах - еще шли и шли снизу вверх с судами десятки и десятки тысяч человек.

    Бурлаки - с определенного, как и Волга, времени - постоянный герой некрасовской поэзии: иногда вскользь, иногда специально - особо и развернуто. И при этом почти всегда с переходом в образ-обобщение, в образ-символ.

    Многое в самом жизненном материале подталкивало к таким художественным обобщениям, уже как бы их заключало - все прямо под некрасовскую поэзию. Труд и страдания были в буквальном смысле слова нечеловеческими: человек работал вместо лошади, а иногда вместе с лошадью. И беспросветными, опять-таки в буквальном смысле: ни праздников, ни выходных.

    В знаменитом некрасовском стихотворении о железной дороге есть строки:

     

    А по бокам-то все косточки русские.

     

    Перефразируя, можно было бы сказать о Волге:

     

    По берегам-то все косточки русские.

     

    "Но самое несчастное положение бурлаков, - описывали статистики прошлого века, - бывает во время болезни, которая посещает их довольно часто... При совершенном отсутствии врачебного пособия, о котором судохозяева нисколько не заботятся, больные оставляются в первом прибрежном селении, а иногда и просто на берегу, вдали от всякого жилья и людей..."

    Между тем близость ли к природе, отторгнутость ли от обычной жизни с особым чувством свободы от нее, строгая ли артельность труда и быта - все ли это вместе рождало и особый, симпатичный и привлекательный, человеческий народный тип. "В нравственном отношении, - заключали те же тогдашние статистики, - бурлаки отличаются добродушием, исполнением принятых на себя обязанностей, примерной честностью и добросовестностью и совершенною доверенностью к старшим, простотою в обращении и никогда не причиняют дел местной полиции".

    В некрасовских местах бурлаку приходилось особенно трудно. Недалеко от Грешнева располагалась знаменитая на всю Волгу громадная - до 3 верст - Овсянниковская мель - с наносами и перекатами. Работа по паузке (перетаскиванию судов) становилась прямым надрывом, а песня подлинным стоном. Песню-стон Некрасов прежде всего усвоил здесь, хотя писал свои "бурлацкие" песни сам, "из себя".

     

    Хлебушка нет,

    Валится дом,

    Сколько уж лет

    Каме поем

    Горе свое,

    Плохо житье!

    Братцы, подъем!

    Ухнем! напрем!

    Ухни, ребята! гора-то высокая...

    Кама угрюмая! Кама глубокая!

    Хлебушка дай!

    Экой песок!

    Эка гора!

    Экой денек!

    Эка жара!

     

    Эти "камские" впечатления Некрасов вынес из своего волжского края, как и чисто русское ощущение природы вообще.

    Уже в XX веке русская философская мысль объясняла то особое чувство природы, которым наделен русский человек. "Необъятность русской земли, отсутствие границ и пределов, - писал Николай Бердяев, - выразились в строении русской души. Пейзаж русской души соответствует пейзажу русской земли, та же безграничность, бесформенность, устремленность в бесконечность, широта.

    На Западе тесно, все ограничено, все оформлено и распределено, все благоприятствует образованию и развитию цивилизации-и строение земли, и строение души. Можно было бы сказать, что русский народ пал жертвой необъятности своей земли, своей природной стихийности. Ему нелегко давалось оформление, дар формы у русских людей невелик".

    Вряд ли кто в русской поэзии более Некрасова выразил эту особенность "пейзажа русской души" - ощущение простора.

    Все рожь кругом, как степь живая, Ни замков, ни морей, ни гор... Спасибо, сторона родная, За твой врачующий простор!

    Такое удивительное чувство простора рождается на Волге между Ярославлем и Костромой ("Кострому видно верст за 20", - вспомним запись Островского. Видно как раз от Овсянников). А отличный наблюдательный за всей этой красотой пункт - Теряевская гора за селом Абакумцевом. В Абакумцево отправлялись все Некрасовы молиться: там их приход - церковь Петра и Павла. Там их родовой могильник: похоронен дед поэта Сергей Алексеевич, и будут похоронены мать, и отец, и брат Андрей...

    Оттуда, с Теряевской горы, в хорошую погоду видны сразу и Ярославль, и Кострома, и все громадное, на десятки верст, пространство между ними, на котором и некрасовские Грешнево, Васильково, Кащеевка... Это именно тот пейзаж, который показывает старый декабрист внуку Саше в поэме Некрасова "Дедушка":

     

    Рад, что я вижу картину,

    Милую с детства глазам.

    Глянь-ка на эту равнину -

    И полюби ее сам!

    Две-три усадьбы дворянских,

    Двадцать господних церквей,

    Сто деревенек крестьянских

    Как на ладони на ней! "

     

    Впрочем, именно Некрасовым же Бердяев может быть серьезно уточнен. Его, некрасовский, простор - врачует. Его, некрасовский, пейзаж не "бесформен", а гармонизован, разрешен в самом себе. Но это и потому, что он "оформлен" в самой натуре.

    Когда-то в одном из своих маленьких рассказов Солженицын точно отметил роль церкви для "русского пейзажа".

    У Некрасова:

     

    Краса и гордость русская

    Белели церкви Божий

    По горкам, по холмам.

    ("Кому на Руси жить хорошо")

     

    Эти церкви, удивительным образом находящие для себя в этом пространстве возвышения, горки и холмы-постаменты, держат такой ландшафт.

    Но когда, горестно писал тот же Солженицын о нынешнем времени, вы приближаетесь к ним, не живые, а мертвые встречают вас.

    Такое разрушение и опустение русского пейзажа было одновременно и разорением "пейзажа русской души". У Некрасова церкви не мертвые, а живые:

     

    ...И нив широкие размеры...

    Храм Божий на горе мелькнул

    И детски чистым чувством веры

    Внезапно на душу пахнул.

     

    Все это осознается и обо всем этом напишется много позднее, но залежится впрок и надолго в ярославском, волжском детстве поэта.

    Собственно же обучение совершалось не в отдалении, а там же на Волге, в Ярославской гимназии, куда братья Некрасовы, приготовленные некоторым количеством домашних занятий, были отданы в 1832 году: Николаю было одиннадцать лет, Андрею - двенадцать. Вряд ли собственно гимназическое пребывание оказалось в жизни Некрасова сколько-нибудь значимо. Недаром мало или почти ничего не перешло в дальнейшую жизнь: ни воспоминаний о педагогах, ни гимназического товарищества - как будто гимназии и не было.

    Но что же все-таки было?

    Похожая скорее на бурсу по характеру научения, по общим нравам, по отношениям между учителями и учениками гимназия вряд ли привлекала умы и сердца.

    Согласно единственным сохранившимся (правда, очень поздним, отрывочным, неточным и в чужой записи) воспоминаниям одного из одноклассников Некрасова, в гимназии много секли и много дрались. Дрались и вне гимназии: бои гимназистов с семинаристами. Не очень хорошо учили, и не очень хорошо учились. Именно так учился и будущий поэт, правда, иногда, видимо, неровно, в отличие от брата, учившегося ровно плохо, к тому же слабого здоровьем и рано, в 1838 году, умершего. Не помогало делу, конечно, и то, что братья Некрасовы были своекоштными, не очень утруждавшими себя не только обучением в гимназии, но и посещениями ее. Позднее Панаева вспоминала рассказ самого поэта о том, как грешневские недоросли жили на ярославской квартире, опекаемые крепостным дядькой. Опека, впрочем, сводилась к выдаче на пропитание ежедневных тридцати копеек. Ограничиваясь сухомяткой - хлебом и колбасой, - братья чаще всего отправлялись за город на весь день. Немногое изменилось и тогда, когда один дядька, избитый прознавшим дело Алексеем Сергеевичем, был заменен на другого. Просто одно безделье сменилось другим. Второй опекун попивал, и это много помогало тому, что потихоньку сбегавшие вечерами из дома Митрофа-ны усиленно тренировались в трактире на бильярде. К тому же отец обычно всячески пытался отсрочить плату за обучение или уклониться от нее. Да и то сказать: результатов почти не было. Четыре года такого обучения мало что дали, а в последний из них Николай Некрасов даже не был аттестован по многим предметам и, соответственно, совершенно не был готов к переводным экзаменам: в ход пошел классический русский - медицинский - мотив. Это по нему ("по слабости здоровья") изгоняли из университета Белинского, и на него же пенял Илья Ильич Обломов, уходя от службы, им же объяснил причину, забирая сына из гимназии, Некрасов-отец: "Сын мой Николай... по расстроенному его здоровью взят был мною для пользования в дом мой и продолжать науки в гимназии не мог".

    Во всяком случае, одно "пользование" в доме нашлось. Дело в том, что Алексей Сергеевич служил исправником, то есть полицейским уездным начальником, - был и такой опыт в его жизни. Служил недолго, всего полтора года, и на очередной срок избран уже не был, но это оказалось время возвращения сына из гимназии. Отправляясь в уезд по делам сысков, наказаний и пресечений, отец брал с собой сына, очевидно, судя по предшествующим опытам, и в качестве письмоводителя. Юноша, почти мальчик, как рассказывает один из первых, еще дореволюционных биографов, присутствовал "при различных сценах народной жизни, при следствиях, при вскрытии трупов, а иногда и при расправах во вкусе прежнего времени. Все это производило глубокое впечатление на ребенка и рано в живых картинах знакомило его с тогдашними, часто слишком тяжелыми, условиями народной жизни".

    Что же до внутренней жизни будущего писателя в гимназические и догимназические годы, то здесь прослеживаются три обстоятельства. Первое - не литературное, скорее бытовое, но, как оказалось в дальнейшем, тесно связанное с литературой, даже легшее в основу ее.

    До поры до времени в России слова "народное" и "русское" были почти синонимами: "русская" песня - означает "народная" у Кольцова. "По-русски" одетые герои у Островского - значит одетые "по-народному": в той же "Грозе", например. В одном из писем, хваля принятый к печати роман, Некрасов отмечает его русскость: "дело не в том, что о народе рассказано, а - по-русски дело ведется". Поэт с детства усвоил народное, русское слово, умение "по-русски" дело вести. Видимо, это чутье на русское слово резко отличало Некрасова - уже мальчика в не Бог весть какой аристократичной провинциальной гимназии. Осталось - мы отметили - единственное свидетельство мемуариста - одноклассника - Михаила Николаевича Горшкова, проучившегося, правда, с Некрасовым всего два года, а вспоминавшего об этом через 72 года, уже в начале XX века. Но некоторым ручательством за правдоподобие служит то, что он в гимназическом детстве был довольно близок с будущим поэтом, мальчишки даже ездили вместе несколько раз охотиться в Грешнево, и ряд точных примет грешневского бытия Горшков хорошо запомнил. А из гимназической жизни он хорошо запомнил умение Некрасова рассказывать. Вообще букой, отчужденным от всех поэтической натурой, в классе Николай Некрасов не был: как все, шалил, дрался, прогуливал, дразнил педагогов, вместе со всеми за городом стрелял, ловил рыбу и купался. "Мы, товарищи, очень любили Николая за его характер и особенно за его занимательные рассказы: все, бывало, рассказывает он нам эпизоды из своей деревенской жизни (про Путилова (?) и про мать). После с годами Некрасова стали называть народным поэтом, но народным духом проникнут он был еще и гимназистом на школьной скамье".

    Вряд ли это опрокинутый мемуаристом в прошлое стереотип - "народный поэт". Недаром он еще раз возвращается к тому же: "В классах Некрасов, бывало, все сидит и читает, а в перемены что-нибудь рассказывает нам из своей деревенской жизни".

    Не все книгочеи - поэты, но, кажется, поэтов не из книгочеев еще не бывало. Конечно, читательская литературная школа Некрасова бедна. Ни один из больших русских писателей не имел такой скудной предварительной подготовки. И все, что было достигнуто Некрасовым и в кратчайшие сроки поставило его в самый первый писательский ряд, достигалось за счет его выдающегося, поражавшего буквально всех ума и чудовищной работоспособности. Но это позднее. Сейчас же - дома и в гимназии - ничего похожего на прекрасное домашнее книжное собрание Лермонтова или лицейское (Нежинского лицея) Гоголя, не говоря уже о роскошных библиотеках, с детства окружавших Пушкина: хорошая отцовская библиотека, выдающееся собрание Бутурлиных, а библиотекой царскосельских лицеистов была юношеская библиотека самого царя - Александр I подарил ее Лицею.

    Ведь даже Кольцов в детстве попользовался книжной лавкой - Кашкина. В отличие от Воронежа такой, то есть никакой, книжной лавки в 30-е годы в Ярославле вообще не было. Здесь уж - что попалось. Что же попалось и как попадалось? В поэме "Мать" есть строки:

     

    Я книги перебрал, которые с собой

    Родная привезла когда-то издалека.

     

    В автобиографических записках говорится о книгах, найденных в старом шкафу. Не исключено, что, помимо привезенных матерью, в доме водились еще кое-какие книги. Ведь и позднее отец, Алексей Сергеевич, постоянно обращаясь к уже взрослым сыновьям, Николаю и Федору, в Петербург с поручениями, просит и о доставке некоторых книг, хлопочет о получении "Северной пчелы" и беспокоится неполучением очередных номеров "Современника". Кое-что из книг доставляла гимназическая библиотека. А такие журналы, как "Московский телеграф" и "Телескоп", то есть лучшие журналы, получались через гимназических учителей: одного (Топорского) Некрасов называет.

    По некоторым, хотя отрывочным и косвенным, данным мы знаем, что в детские и отроческие годы были прочитаны ода Пушкина "Вольность" ("Свобода", как ее называл сам Некрасов) и позднее "Евгений Онегин". Читалось лучшее из Николая Полевого, поскольку в гимназии была возможность знакомиться с его "Московским телеграфом", - видимо, с запозданием, так как в 1834 году журнал был закрыт. Читался молодой Белинский, поскольку предоставилась возможность знакомиться с "Телескопом" - здесь как раз в самую пору: "Телескоп" только в 1834 году начал выходить. Основным поэтическим чтением оказались романтики: чужие, западные ("Корсар" Байрона), свои, домашние (Жуковский) и - особенно - доморощенные. Вообще наши тридцатые годы, несмотря на позднюю лирику Пушкина и вопреки Пушкину, - время безудержного поэтического романтизма на всех уровнях и во всех видах: в романах, повестях и очерках, в стихотворениях, поэмах и балладах. Сам байронизм в своей единственности и исключительности оказался тиражированным и размноженным. Понятно, что юные писатели и поэты вербовались сюда особенно охотно и широко. Естественная возрастная пора - романтизм, через которую проходил чуть ли не всякий молодой литератор, совпала в 30-е годы с порой романтизма, через которую проходила тогда, чуть ли не за исключением одного Пушкина, вся русская литература: и молодой Гоголь, и навсегда оставшийся молодым Лермонтов.

    В некрасовской гимназии, мы знаем, писали стихи, шуточные, сатирические, более или менее беспомощные - на учителей, на товарищей. Возможно, участвовал и Некрасов. Но это не в счет. Ведь это, собственно, не литература, а быт: во всяких школах везде и всегда писали такие стихи.

    Сочинять "настоящие", так сказать, по внутренней потребности, стихи Некрасов, по собственному признанию, начал рано - с шести-семи лет. К 15 годам завершился первый этап его литературного творчества: была подготовлена тетрадь стихов, которой, естественно, молодой поэт придавал исключительное значение. Ведь за ней стояли многие годы скрытого детского и юношеского труда. Вообще это был явно очень важный период в становлении поэта, говоривший и о больших, даже чрезвычайных, поэтических способностях, и о напряженной внутренней работе. Некрасова иногда называли, наряду с Кольцовым, самородком. Для этого были все основания. В известном смысле он самородок чуть ли не в большей мере, чем Кольцов. Кажется, наш поэт не имел даже того пособия по стихосложению, которым был снабжен еще мальчишкой Кольцов, и уж тем более не имел в поэтических занятиях никого похожего на друга, наставника и соперника, какого дала Кольцову судьба в лице Серебрянского. Некрасов уже здесь делал себя сам. Даже если отвлечься от внутреннего, душевного мира, от поэтических переживаний, то это были годы упорного самостоятельного овладения версификацией на основе немногих образцов, без знания языков, с минимальной образовательной подготовкой, годы, увенчавшиеся - по такой возможности - самым полным успехом: первое собрание сочинений - целая тетрадь стихов - было завершено. Стихи были подражательными, фразистыми, но в любом случае они были стихами "на уровне", то есть на уровне многого уже напечатанного.

    У юного Некрасова не было никаких оснований не думать, что он уже не вошел в литературу или вот-вот в нее не войдет. И, кстати, как сразу подтвердили события, он ничуть не ошибся в своих романтических обольщениях и надеждах. Нужно было только срочно перебираться в Петербург. Он ошибся в другой своей надежде - в том, что он может учиться в университете. Вот это-то, как довольно быстро подтвердилось, было тоже романтической мечтой, но уже безосновательной. И если какую-то, и даже довольно существенную, многолетнюю подготовку к литературной деятельности он прошел, то ведь "ученой", просто учебной, образовательной почти не было: гимназию не окончил, по большинству предметов не аттестован, да и в учебе образовался целый год перерыва.

    Между тем сама идея поступления в университет не была обычным намерением "продолжать образование". Ничто ей не предшествовало в учебных занятиях: ни в приверженности им, ни в характере, ни в интересах. Она возникла впервые, вероятно, совершенно неожиданно, но на основе глубочайшего, все встряхнувшего переживания - первой смерти очень близкого человека: "Смерть брата, - вспоминал Некрасов, - произвела на меня потрясающее впечатление: я словно очнулся от той распущенности, в которой провел гимназические годы, впервые серьезно задумался о своей участи".

    Университет, видимо, поманил надеждой перейти в какую-то иную и высшую, разумную и содержательную сферу жизни. Недаром так поддерживала эту мечту мать.

    "Мать хотела, - вспоминал со слов Некрасова Чернышевский, - чтоб он был образованным человеком, и говорила ему, что он должен поступить в университет, потому что образованность приобретается в университете, а не в специальных школах. Но отец не хотел и слышать об этом: он соглашался отпустить Некрасова не иначе, как только для поступления в кадетский корпус. Спорить было бесполезно, мать замолчала... Но он ехал с намерением поступить не в кадетский корпус, а в университет..."

    Строго говоря, у отца, наверное, были резоны после гимназического обучения, подобного совершившемуся, возражать против университета. Сам бывший военный, все братья которого тоже были боевыми офицерами, Алексей Сергеевич, естественно, хотел видеть продолжение некрасовской военной службы в сыне. К тому же отлично подготовленном и закаленном физически: в выносливости, в стрельбе, в конной езде - все вроде бы просилось в армию.

    Для поступления в спецшколу находились и верные протекции. Но единственно, в чем проявил здесь подлинно военную твердость и выдержку сын, - в желании остаться гражданским и стать "гуманитарием". В столицу он ехал уже с намерением обмануть отца. И обманул. Но обманулся и сам.

    Часть: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20
    © 2000- NIV