• Наши партнеры:
    Hookahlocator.ru - Советуем посетить шишас бар в мск
    Kelli-group.ru - Бытовая техника здесь. Прямые поставки
  • Николай Скатов. Некрасов
    (часть 17)

    Часть: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20

    "ШИРОКАЯ ДОРОЖЕНЬКА..."

     

    Зимой 1866 года подписчики "Современника" стали первыми читателями нового произведения Некрасова "Кому на Руси жить хорошо": в журнале было напечатано начало поэмы - пролог.

    К тому времени в большинстве европейских литератур традиция поэм - больших эпических произведений, тесно связанных с жизнью народа и его поэтическим творчеством, уже оборвалась. Да и в русской поэзии со времен Пушкина не появлялось стихотворных вещей такого масштаба.

    Уже такое вступление к поэме, как пролог, было необычным. Литература нового времени почти не знает прологов, но произведения древней античной и средневековой литературы обычно начинались с таких прологов-предварений, в которых авторы объясняли, о чем же пойдет речь. Введя пролог, Некрасов стремился сразу же обнажить главную, коренную мысль - "идею" своей поэмы, указать на значительность ее, предупредить о грандиозности и долговременности событий, которые в поэме совершатся. Потому-то сама поэма росла год от года, являлись новые и новые части и главы. Прошло более десяти лет, и все же к моменту смерти автора она осталась неоконченной.

    В классической русской литературе, как, может быть, ни в какой другой, есть несколько таких произведений, которые, входя в самый первый художественный ряд, тем не менее производят впечатление незаконченных ("Евгений Онегин") или и в самом деле не закончены ("Мертвые души"). К их числу принадлежит и поэма "Кому на Руси жить хорошо".

    В этом случае к обычным загадкам, которые несет всякое великое явление искусства, добавляются новые: что сделал бы автор со своими героями дальше, куда бы их повел.

    Особенность подобных "незавершенных" произведений связана с самой эпической сутью русской литературы, которая обращена к жизни в целом и, не сковывая себя, не столько следует "сюжету" и "герою", сколько отдается движению, потоку самой жизни.

    Так, многолетнее течение жизни, а не первоначальный замысел определило течение событий в романе в стихах Пушкина. Даже такой мастер гармонической постройки, как Пушкин, признался, что в данном случае не мог различить ясно "даль" своего "свободного романа".

    И то-то бы задал хлопот будущим историкам литературы Лермонтов, не успей он в 1840 году (ведь времени у него, как оказалось, было уже всего ничего) сам расположить части своего в известном смысле еще более свободного романа. Иначе чего доброго, да и чего проще - нашлись бы охотники напечатать "Героя нашего времени", следуя, казалось бы, столь бесспорному хронологическому принципу, в простой последовательности событий, в нем совершающихся, и мы бы начинали чтение не с "Бэлы", а с "Тамани" и заканчивали не "Фаталистом", а предисловием к журналу Печорина.

    Что же говорить об уже действительно не завершенной поэме Некрасова и о том, что сам Некрасов своего расположения уже завершенных ее частей не оставил - не успел (или не смог?). Вот и расставляют исследователи и издатели эти части на разный манер.

    Сомнений не вызывает только первая часть. Да и здесь не все ясно, что делать с прологом: то ли это пролог ко всей части, то ли ко всей поэме.

    Именно в прологе сформулировался рефрен - "Кому живется весело, вольготно на Руси", который постоянным напоминанием пройдет через всю поэму.

     

    В каком году - рассчитывай,

    В какой земле - угадывай,

    На столбовой дороженьке

    Сошлись семь мужиков...

     

    С самого начала мы ощущаем особый, почти былинный тон повествования: неторопливого полурассказа-полупесни, по-народному растянутой. И первые же слова: "В каком году... В какой земле..." - звучат почти как знаменитое сказочное вступление: "В некотором царстве...", придают рассказу необычайную широту. Нам трудно и не нужно угадывать, о какой именно земле идет речь - она обо всей русской земле в целом и о каждом ее уголке. И называет поэт эту землю не Россией, а Русью, стремясь охватить страну не только в ее настоящем, но и в прошлом - во всем ее историческом значении и в географической необъятности. А названия губернии, волостей, деревень, из которых сошлись мужики, - это опять-таки слова-символы, которые могут быть отнесены к каждой деревне, к любому месту на Руси.

    Да и сама цифра "семь" здесь не случайна - она наряду с некоторыми другими (девять, двенадцать) почиталась народной поэзией магической и тоже вводит нас в мир сказки, мифа, эпоса.

    А решают герои вековечный для народной жизни и для народного сознания вопрос: о правде и кривде, о горе и счастье, Некрасов сказал однажды, что свою поэму он собирал двадцать лет "по словечку". Некрасовские "словечки" таковы, что их действительно нужно было собрать, подслушать у народа. Это словечки со своей "биографией". Почти каждое такое "словечко" значимо не только само по себе, но опирается на народную пословицу или песню, на поговорку или легенду, почти каждое впитало многовековой опыт народной жизни, так что поэма оказалась как бы произведением не одного поэта, но и народа в целом, не просто рассказывала о народе, но "говорила народом". Недаром сам Некрасов называл ее "эпопеей крестьянской жизни". Слово поэта становилось словом самого народа, подкреплялось всей его силой.

    Но поэма совсем не стала лишь своеобразной реставрационной мастерской, дающей новую жизнь старым притчам и преданиям: уже на фоне первой сказочно-былинной строфы резким диссонансом прозвучало: "временно-обязанных". Семь сказочных героев оказываются и реальными современными крестьянами. Читателю не нужно было "рассчитывать", в каком году совершались события: крестьяне, обязанные временно, до выплаты выкупов за землю, трудиться на своих помещиков и после освобождения от крепостной зависимости, появились, естественно, лишь после реформы 1861 года.

    Так, вызванный поэтом образ громадного исторического времени сразу приобретал необычайную сконцентрированность и острый современный смысл. Сама извечная мечта о хорошей жизни в середине прошлого века становилась по-особому злободневной. В пору переломную в жизни страны, когда пошатнулись многие ее казавшиеся крепкими устои, в том числе и устои самого народного сознания, извечные эти вопросы и загадки представали как дело сегодняшнего бытия, требовали немедленных решений. Так, все в поэме - в ее образах, языке, стихе - представало как выражение вечного в сегодняшнем, очень обобщенного в очень конкретном. Всеобщий, всех и все вовлекающий общерусский смысл приобретали как будто бы самые простые и обычные вещи. Потому-то перед нами не просто рассказ в стихах, а именно поэма-эпопея - о самом главном в жизни всего народа. Дорожная стычка мужиков все менее остается бытовой ссорой, все более становится великим спором, в который вовлечены все слои русской жизни, все ее главные социальные силы призваны на мужицкий суд: поп и помещик, купец и чиновник. И сам царь. Опять-таки предстали они в предельном обобщении: духовенство, например, достаточно многоликое и пестрое, - просто как поп, торгово-промышленное сословие, к тому времени набравшее большую силу, - купец. И не какой-то конкретный царь - Александр или Николай, а царь, представительствующий за всех вообще царей.

    Очень реальные мужики, сложившиеся на водку, начинают пьяную драку. А разрастается она в грандиозное побоище, потрясающее целый лес, взывающее к силам самой природы:

     

    Весь лес переполошился,

    С летающими птицами,

    Зверями быстроногими

    И гадами ползущими,

    И стон, и рев, и гул!

     

    Но драка стала и своеобразным испытанием-очищением. Совсем иной "пошел тут пир горой" после чуда - явления самобраной скатерти. Сам этот традиционный мотив волшебной сказки у Некрасова важен опять-таки для уяснения социального и нравственного смысла крестьянской жизни.

    Итак, мужикам, исконным труженикам, получившим скатерть-самобранку, даже мысль не приходит о даровом богатстве, и выговаривают они у волшебной "птахи малой" лишь свой мужицкий, скромный, так сказать, прожиточный минимум: хлеб, квас, огурчики... И лишь для того, чтобы доведаться до смысла жизни, до сути человеческого счастья. Они оказались одержимы громадной социальной, нравственной идеей. Они ставят себе зароки. Они берут обет на подвижничество. Здесь нужны чистые руки, чтоб

     

    ...дело спорное

    По разуму, по-божески,

    На чести повести...

     

    Так открывающие пролог семь мужиков уже к концу его становятся семью странниками-правдоискателями. Некрасов схватил в этой готовности вот так неожиданно сняться с места и уйти в поиск (не только в сказках) самую суть внутренне свободного духа русской жизни. Ведь странники обычно не просто странствующие, но и странные (необычные) люди, бегуны, "чудики". Однако двинувшиеся в путь некрасовские странники - не традиционные странники-богомольцы, не страстотерпцы-подвижники (такие в поэме тоже появятся), но обычные крестьяне, вцепившиеся в чудной вопрос: а кому на Руси весело? С подлинно мужицким стремлением докопаться до корня отправляются они в путешествие, бесконечно повторяя, варьируя и углубляя вопрос: кто счастлив на Руси? Они оказываются символом всей тронувшейся с места, ждущей перемен пореформенной народной России.

    С прологом из поэмы, в сущности, уйдет сказка. Лишь поилица и кормилица мужиков - скатерть самобраная останется в оправдание и объяснение их странствий, не отвлекаемых житейскими заботами о хлебе насущном. Мы входим в мир реальной жизни. Но именно пролог ввел нас в этот мир как мир больших измерений - времени и пространства, человеческих судеб и народной судьбы - эпос.

    Русская литература часто избирала сюжеты-путешествия. Путешествие Онегина должно было занять большое место в пушкинском романе в стихах. Лермонтовский герой своего времени живет буквально на колесах - в каждой новой повести он уже на новом месте. То, что Чичиков в "Мертвых душах" путешествует, многое объясняет в этой книге, названной автором поэмой. Но, кажется, со времен "калик перехожих" никто не странствовал так, как герои поэмы Некрасова, не брался Русь-матушку "ногами перемерять".

    Образ "широкой дороженьки" и открывает поэму, точнее, ее первую главу "Поп". Если подходить к этой главе, буквально понимая сюжет, - а ведь такой сюжет вроде бы четко был намечен уже в формуле-вступлении, - то это всего лишь рассказ о встрече с попом и рассказ попа о своей жизни. Но содержание некрасовской поэмы, именно потому, что это поэма, менее всего можно рассматривать на основе внешне понятых событий. В ней все время вершатся другие, гораздо более значительные события.

    Разве не событие - развертывающаяся "по сторонам дороженьки" панорама как бы всей русской земли?

     

    Леса, луга поемные,

    Ручьи и реки русские

    Весною хороши.

     

    Это совсем не тот небольшой, непосредственно предстающий перед глазами кусочек природы, который можно назвать пейзажем. Разве не событие сама весна, обездолившая мужика, затопившая поля после обильного снега? Конечно, событие, закрепленное в формулах народного сознания и народного творчества:

     

    Пришла весна - сказался снег!

    Он смирен до поры:

    Летит- молчит, лежит - молчит,

    Когда умрет, тогда ревет.

    Вода - куда ни глянь!

     

    Ни на минуту не упускается из виду в некрасовской поэме всероссийский размах, не прерывается дыхание жизни всей огромной крестьянской страны.

    Крестьяне ведут беседу с попом в поле под открытым небом, и веселым праздничным фоном в образах народной поэзии рождается картина этого весеннего неба: и облака, и туча, и дождь, и солнце, смеющееся, как "девка красная". В поэме все время возникают такие картины русской природы. Очеловечиваясь по обычаю народной поэзии, они как бы вовлекаются в мужицкие дела, встречи и споры и в то же время придают им громадный размах, вселенский смысл.

    Особый характер имеет в этой первой главе и сам поп, и рассказ его. Рассказ ведется так, что мы узнаем не только о жизни этого попа - о ней как раз очень мало, - а о жизни всего поповского сословия: и в прошлом и в настоящем, в отношении и к помещикам и к раскольникам, вовлекаются картины недавней привольной дворянской жизни и горя крестьянской семьи, приведены целые россыпи народных прибауток и поговорок, посвященных попу, попадье, поповне. Но все это в связи с главным вопросом - о счастье. Уже здесь он очень расширен и углублен. Некрасов не просто противопоставляет в своей поэме жизнь "счастливых" верхов "несчастливым" низам. Верхи тоже по-своему несчастны в том смысле, что и они находятся в состоянии кризиса, когда старое рушится и новое еще не определилось. Это не значит, что симпатии и сочувствие поэта распределены, так сказать, равномерно. Но он видит и показывает несостоятельность, гнилость, бессилие и неблагополучие даже как будто бы благополучной жизни.

    Поэма, начатая как эпос, все больше становится драмой, свидетельствующей об общем кризисе, который всегда чреват громадными потрясениями. И глава "Помещик" представляет рассказ о барстве в целом. Хотя вложен он в уста конкретного помещика, со своим именем, отчеством и фамилией - двойной, "дворянской" (Оболт-Оболдуев, Гаврила Афанасьевич) это не означает, что мы слышим рассказ только данного барина, частного человека о его частной жизни. Он гораздо значительнее того, который мог бы представить реальный Гаврила Афанасьевич. Более того, герой часто превращается в рупор автора поэмы. Ничтожный Оболдуй то вдруг становится гневным сатириком:

     

    На всей тебе, Русь матушка,

    Как клейма на преступнике,

    Как на коне тавро,

    Два слова нацарапаны:

    "На вынос и распивочно".

     

    А то проникается умной и тонкой иронией:

     

    Да иногда пройдет

    Команда. Догадаешься:

    Должно быть, взбунтовалося

    В избытке благодарности

    Селенье где-нибудь!

     

    А то оказывается лириком, когда повествует об идиллии усадебной дворянской жизни.

    Если бы мы обратились к литературным параллелям и пояснениям, то можно было бы сказать, что некрасовский помещик (не Оболт-Оболдуев просто, а тот, что возникает из всего рассказа) совместил в себе приметы - эскизные, конечно, - и Ростова-отца из "Войны и мира" Толстого, и Пеночкина из тургеневских "Записок охотника", и Негрова из повести Герцена "Кто виноват?", и Иудушки Головлева из щедринских "Господ Головлевых"... Это и мирный хранитель патриархальных устоев, и лицемерный ханжа, и самовластный крепостник-деспот.

    Как в случае с попом, повествование помещика и о помещике не есть простое обличение. Оно также об общем, катастрофическом, всех захватившем кризисе. И о том, что народ есть в этом положении сила единственно здоровая, умная, красивая, условие развития страны и обновления жизни. Потому-то Некрасов оставляет намеченную сюжетную схему (поп, помещик, купец...) и художественно исследует то, что и составляет суть и условие эпического произведения, народной поэмы, - жизнь и поэзию народа в их неисчерпаемости. Это сразу повлекло Некрасова к таким картинам, где можно было бы собрать массу людей. Так появляется глава "Сельская ярмонка". Ярмарка свела вместе многих и разных людей. Ярмарка - это народное гульбище, массовый праздник. Характеры людей здесь раскрываются особенно раскованно и свободно, проявляются наиболее открыто и естественно. Мы попадаем в обстановку пеструю, хаотичную, беспрерывно меняющуюся. Перед нами возникают десятки ситуаций: в торговом ряду, и у ярмарочных кабаков, и перед базарным балаганом. Проходят десятки людей: и мужик, пробующий ободья, и другой, сломавший топор, и дед, торгующий внучке башмаки, и крестьяне, "щедрее барского" угощающие актеров.

    В главе же "Пьяная ночь" поэт прямо открывает страницы для крестьянского многоголосья. Необычная, "пьяная" ночь развязывает языки:

     

    Дорога стоголосая

    Гудит! Что море синее,

    Смолкает, подымается

    Народная молва.

     

    Крестьянский мир предстает предельно обнаженным, во всей хмельной откровенности и непосредственности. Кажется, что сменяющие друг друга фразы, реплики, быстрые диалоги и выкрики случайны и бессвязны. Мы почти не успеваем следить за этой на наших глазах рождающейся действительно стоголосой стихией. Почти каждая реплика подана так, что за ней возникают сюжет, характер, драматическая ситуация. Таким образом, глава как бы вмещает много рассказов, вовлеченных в сферу поэмы, хотя буквально и не написанных. А пьяный разгул становится все страшнее:

     

    Дорога многолюдная

    Что позже - безобразнее:

    Все чаще попадаются

    Избитые, ползущие,

    Лежащие пластом.

    Без ругани, как водится,

    Словечко не промолвится,

    Шальноя,непотребноя,

    Слышней всего оно!

    У кабаков смятение,

    Подводы перепутались,

    Испуганные лошади

    Без седоков бегут,

    Тут плачут дети малые,

    Тоскуют жены, матери:

    Легко ли из питейного

    Дозваться мужиков?..

     

    Однако не картина пьяного безобразия вершит главу "Пьяная ночь". Вообще в этих главах при всей пестроте характеров и положений, при всем разнообразии произносимых речей есть нечто объединяющее. Недаром Некрасов упомянул именно здесь о народном слове метком, "какого не придумаешь, хоть проглоти перо". Слово - это то, что уже здесь объединяет пеструю толпу в мир, то, что может свести разноголосый крик в многоголосый хор. Каждое из действующих лиц говорит, кричит, поет от себя, но в то же время речь эта пословична, так что оказывается словом и целого мира крестьянского. Вот мужик ругает сломавшийся топор, а сиюминутные вроде бы слова отливаются в формулу почти поэтическую и общемирскую:

     

    "Подлец ты, не топор!

    Пустую службу, плевую

    И ту не сослужил.

    Всю жизнь свою ты кланялся,

    А ласков не бывал!"

     

    Совершенно вроде случайный отрывок частного разговора с каким-то Иваном Ильичём приобретает поэтический смысл, сопровождаясь народной эпиграммой:

     

    - А я к тому теперича:

    И веник дрянь, Иван Ильич,

    А погуляет по полу,

    Куда как напылит!

     

    Вот "к тому теперича" и приводятся многие как будто бы не идущие к делу речи. Народ - пьяная, невежественная толпа, но и народ - умница, народ-поэт предстает здесь. Народ - коллективный труженик. Только что вынесен приговор, как будто бы подтвержденный всеми прошедшими сейчас перед нами картинами:

     

    "Умны крестьяне русские,

    Одно нехорошо,

    Что пьют до одурения..."

     

    и приговор этот тут же опровергается, и опять-таки словом, в самом народе рожденным и от лица народа, крестьянства сказанным.

     

    Не белоручки нежные,

    А люди мы великие

    В работе и в гульбе!..

     

    И как подтверждение таких речей явилась песня:

     

    Вдруг песня хором грянула,

    Удалая, согласная...

     

    "Согласная", "складная". Песня - душа народа. И люди перестают быть толпой, становятся обществом, миром.

    В этой главе сам сюжет поиска приобретает новый поворот. Странники уже пошли в народ, "в толпу - искать счастливого". В народной поэме "план" должен был очень быстро сломаться - он и сломался: дорога повела сама, уклоняя от намеченного маршрута. Но маршрут этот оказался нелегким.

    Жизнь в мире и миром (эпос) сама находится в кризисе и оборачивается драмой. Не это ли заставляет поэта прервать работу? А когда она возобновляется, то сознание художника, может быть, с еще большей силой должно было засвидетельствовать этот драматизм. Часть "Последыш", написанная в 1872 году, наименее эпична в этой эпической поэме. Появилась сконцентрированность драматического действия. Недаром происходящие здесь события дважды названы "камедью". Сам сюжет этой "камеди" парадоксален. Острая анекдотичность его как бы взрывает изнутри форму авторского повествования: разрушает сам эпос. Но парадоксы поэмы были лишь отражением и выражением парадоксов самой жизни. Ведь положение в стране и после отмены крепостного права оставалось ненормальным. Юридически отмененная "крепь" продолжала жить, проникая во все поры жизни:

     

    - Не только над помещиком,

    привычка над крестьянином

    Сильна...

     

    Мертвая, отжившая система отношений, уложений, "привычек" держала в своих руках живые силы страны. Именно парадоксальность, неестественность этого положения и продемонстрировал Некрасов, представив его не в обычных бытовых, сложившихся, примелькавшихся и потому мешающих видеть суть дела формах, а в парадоксальных же и вроде бы неестественных: соблазненные посулами крестьяне продолжают "играть" в крепостное право. Гротескны здесь и некоторые образы.

    Прежде всего это выморочный, лишенный уже всякого человеческого начала князь Утятин - "Последыш" - существо не только полуживое, но и полуживотное. "Заяц", "ястреб", "филин", "рысь"... - вот сравнения, постоянно рождающиеся в поэме по поводу князя Утятина... Да и вообще он выглядит странным, почти сказочным циклопическим персонажем. И описывается-то не столько он сам, сколько его незрячее око: именно оно, мертвое, невидящее, - единственное, что "живет" в нем:

     

    Старик слюною брызгался,

    Шипел! И так расстроился,

    Что правый глаз задергало,

    А левый вдруг расширился

    И - круглый, как у филина, -

    Вертелся колесом.

     

    Ненастоящему барину и определен ненастоящий бурмистр:

     

    Пускай его! По барину

    Бурмистр! Перед "Последышем"

    Последний человек!

     

    Ненатуральный мужик и несет ненатуральную народность. Впервые в поэме возникает очень острая характеристика мужика - политического демагога:

     

    ...Бахвал мужик!

    Каких-то слов особенных

    Наслушался: Атечество,

    Москва первопрестольная,

    Душа великорусская.

    "Я - русский мужичок!" -

    Горланил...

     

    Коренной, оседлый крестьянин видит во всей этой истории только "камедь". Действительно, это страшная игра. Сами эти шутовство и ерничество отнюдь не безобидны. Дело не в том лишь, что крестьяне играли впустую, оказались обманутыми "черноусыми" наследниками "Последыша" и не получили желанных поемных лугов. Они издевались над "Последышем", но они издевались и над собой. "Сбирается с силами русский народ и учится быть гражданином", - скажет Некрасов в последней части. Но в том деле, что затеяла спровоцированная господами Вахлачина, трудно было учиться гражданству.

     

    "Бахвалься! А давно ли мы,

    Не мы одни - вся вотчина...

    (Да... всё крестьянство русское!)

    Не в шутку, не за денежки.

    Не три-четыре месяца,

    А целый век... да что уж тут!

    Куда уж нам бахвалиться,

    Недаром вахлаки!"

     

    Вахлачина - тоже слово - символ крестьянской жизни, а слово это означает здесь прежде всего тупость, забитость, покорность и темноту. "Мир" "Последыша" не столько спасается в народе, сколько разрушается в личности.

    И тогда Некрасов сразу после "Последыша" работает не над естественным сюжетным продолжением его, а над частью "Крестьянка", как бы уходит в сторону, вернее, отступает назад, поднимает глубокие пласты жизни народа, его нравственного и социального бытия, его этики и его поэзии, уясняя, каков же подлинный потенциал этой жизни, ее творческое начало. Работая над эпическими богатырскими народными характерами, созданными на основе народной поэзии (песня, былина), поэт явно стремится укрепить свою веру в народ. Эта работа становилась залогом такой веры и условием дальнейшей работы уже на собственно современном материале.

     

    Почему же поэт такое место - это чуть ли не самая большая часть поэмы - отвел как будто бы всего лишь одному человеку - крестьянке-женщине?

    Вообще этот образ занимает особое место во всей поэзии Некрасова. Русская женщина всегда была для Некрасова главной носительницей жизни, выражением ее полноты, как бы символом национального существования. Вот почему Некрасов с таким вниманием вглядывался в ее судьбу, художественно исследовал ее в поэме о народе. Ведь речь шла о самом корне жизни, об ее, может быть, главном залоге. "Баба-конь в Корене" - сохранилась многозначительнейшая запись в черновиках. Да и с самого начала образ героини, уже немолодой, зрелой женщины, Матрены Тимофеевны Корчагиной - носительницы жизни - вписан в особую картину жизни самой природы, в самую зрелую, в самую благодатную ее пору - сбора урожая:

     

    ...Пора чудесная!

    Нет веселей, наряднее,

    Богаче нет поры!

     

    Матрена Тимофеевна - человек исключительный, "губернаторша", но она человек из этой же трудовой толпы. Ей, умной и сильной, поэт доверил самой рассказать о своей судьбе. "Крестьянка" - единственная часть, вся написанная от первого лица. Однако это рассказ отнюдь не только о ее частной доле. Потому-то она чаще поет, чем рассказывает, и поет песни, не изобретенные для нее Некрасовым. "Крестьянка" - самая фольклорная часть поэмы, почти сплошь построенная на народно-поэтических образах и мотивах.

    Скажем, уже первая глава "До замужества" - не простое повествование, а как бы совершающийся на наших глазах традиционный обряд крестьянского сватовства. Свадебные причеты и заплачки "По избам снаряжаются", "Спасибо жаркой баенке", "Велел родимый батюшка" и другие основаны на подлинно народных. Таким образом, рассказывая о своем замужестве, Матрена Тимофеевна рассказывает о замужестве любой крестьянки, обо всем их великом множестве.

    Вторая же глава прямо названа "Песни". И песни, которые здесь поются, опять-таки песни общенародные. Личная судьба некрасовской героини все время расширяется до пределов общерусских, не переставая в то же время быть ее собственной судьбой.

    В черновой рукописи одной из глав этой части сохранилась авторская пометка: "Љ. Надо прибавить о положении солдатки и вдовы вообще". Из этой записи видно, что Некрасов все время думает о русской женской доле вообще: труженицы, матери, солдатки, вдовы...

    Действительно, образ Матрены Тимофеевны создан так, что она как бы все испытала и побывала во всех состояниях, в каких могла побывать русская женщина. Некрасовская крестьянка - человек, не сломленный испытаниями, человек выстоявший.

    Когда она, начиная повествование о Савелии - дедушке, говорит:

     

    "Ну, то-то! речь особая.

    Грех промолчать про дедушку,

    Счастливец тоже был..." -

     

    то слова эти вроде бы могут быть восприняты как горькая ирония и в адрес его, и в адрес ее счастья. Так, может быть, действительно перед нами опять один из многих мытарей, горемык, вроде тех, что уже прошли, например, в главе "Счастливые" первой части?

    Только ли иронически, однако, назван Савелий счастливцем? Ведь за этими горькими словами, последними словами второй главы, прямо следует уже совсем не ироническое название третьей - "Савелий, богатырь святорусский". Впервые с такой силой вошла в поэму и уже до конца не уйдет из нее тема народного богатырства, находящая опору в былинной истории. Некрасовское определение "святорусский" сразу воззвало к русскому героическому эпосу, к образу богатыря богатырей - Святогора. Но, начав с былинного слова "богатырь свято...", Некрасов дает ему другое продолжение - "богатырь святорусский". Слову придан обобщенный, всероссийский смысл, а приложено оно отнюдь не к традиционному образу богатыря, а к образу крестьянина. Определение из сферы воинского эпоса переадресовано простому мужику по имени Савелий - имя тоже совсем не традиционно богатырское. Однако Некрасов не только не снижает тем былинный эпос до мужицкой жизни, но саму эту крестьянскую жизнь возводит в ранг высокой героики.

    Но Савелий не только бунтарь. Он и своеобразный народный философ. Его раздумья о богатырском терпении народа трагичны. Он не просто осуждает способность народа терпеть и не просто ее одобряет. Он видит сложную диалектику народной жизни и не берется давать последние ответы и выносить окончательные решения:

     

    Не знаю я...

    Не знаю, не придумаю,

    Что будет? Богу ведомо!

     

    Савелий не только богатырь-бунтарь. Он и богатырь духа, подвижник, спасающийся в монастыре. Народная религиозность всегда привлекала внимание Некрасова, но отнюдь не сама по себе. Обычно она предстает у него как символ высокой народной нравственности, способ искупления вины и способность в самом страдании обрести величие. Вот почему Савелий назван святорусским.

    А уже в самом конце этой части он оказался запечатленным и как бы увековеченным в своеобразном памятнике. Когда в последней главе Матрена Тимофеевна идет просить за своего мужа в город, она видит там памятник. Самого города Некрасов при этом не называет, хотя и указывает на исключительную в своем роде примету Костромы - памятник Ивану Сусанину:

     

    Стоит из меди кованный,

    Точь-в-точь Савелий, дедушка,

    Мужик на площади.

    "Чей памятник?" - "Сусанина".

     

    Автор народной поэмы не мог не выделить этот единственный тогда в стране памятник простому мужику. Однако памятник описан совсем не таким, каким он был на самом деле. Реальный памятник, созданный скульптором В. М.Демут-Малиновским, оказался скорее памятником царю, чем Ивану Сусанину, который был изображен коленопреклоненным возле колонны с царским бюстом. Некрасов не только умолчал, что стоит-то мужик на коленях. Сравнением с костромским бунтарем Савелием костромского мужика Сусанина поэт как бы дезавуировал свои стихи "Осипу Ивановичу Комиссарову". В то же время сравнение с героем русской истории Иваном Сусаниным наложило последний штрих на монументальную фигуру святорусского крестьянина Савелия.

    Некрасов не просто декларирует богатырство Савелия. Он показывает, на чем это богатырство основано; ум, воля, чувства героя складываются в испытаниях. Вся жизнь его - это становление и внутреннее высвобождение характера:

    "...Клейменный, да не раб", - скажет Савелий. Но образ Савелия важен не только сам по себе. Он как бы аккомпанирует на протяжении почти всей части образу героини, так что, по существу, перед нами возникают два сильных, богатырских характера.

    И характер героини складывается в тяжких испытаниях, все нарастающих. Уже в главе "Песни" рассказано о тяжкой семейной жизни, глава "Демушка" повествует о смерти сына, "Волчица" - о том, как крестьянке пришлось лечь под розги. А за этими рассказами о событиях, труднее которых вроде уже не придумаешь, следует глава с названием "Трудный год". Все эти главы о событиях разных, отделенных часто многими годами. Но в них есть внутренний сюжет, генеральная идея, все к себе сводящая. Эта идея, одна из главных идей всего некрасовского творчества, есть идея материнства. Сам образ Родины, России у поэта неизменно соединяется с образом матери. Родина-мать, матушка-Русь - именно от Некрасова, через его поэзию эти привычные уже сейчас сочетания вошли в нашу жизнь, в наше сознание. И тип русской крестьянки, который создан в "Кому на Руси жить хорошо", раскрывается прежде всего как образ матери.

    Без "Крестьянки" не все ясно ни в части "Последыш", которая писалась до "Крестьянки", ни в части "Пир на весь мир", которая писалась после нее.

    Две эти части - "Последыш" и "Пир на весь мир" - внешне наиболее близки: есть тесная связь во времени и месте действия, общие герои. Но по времени создания они очень отдалены. "Последыш" писался в 1872 году, затем, в 1873 году, была создана "Крестьянка", и лишь через несколько лет, в 1876-1877 годах, уже смертельно больной поэт работает над "Пиром на весь мир".

    Обращение от "Последыша" к "Крестьянке" глубоко закономерно и спасительно, так как многие, казалось, обретенные в начале 60-х годов залоги народной жизни, уходили: уже с конца 60-х годов глубоко пессимистический взгляд поэта на мир ложился и на народ, рождая сомнение, и неуверенность, и горечь, и ощущение безысходности. Так что сама такая обретаемая в народной "Крестьянке" спасительность не безусловна. И что же?

    Ведь как только русский писатель начинает маяться поиском, безвременьем в своей судьбе, своим ли, общим ли бездорожьем (что обычно у русского писателя объединяется), неспособностью за отсутствием ориентиров пройти вперед, так он обычно начинает, так сказать, танцевать от печки, почти всегда идет назад - к Пушкину: там укрепляется. В пору "Войны и мира" Толстому Пушкин был не нужен: он сам по себе. Не нужен оказался Пушкин и Некрасову в пору "Коробейников" и "Мороза...": так сказать, "сам с усам". Но вот позади это время, эти произведения, это состояние. И снова в каждом новом движении нужен русскому писателю Пушкин. "Старый" Пушкин наводит на новое, наводил много раньше, подтолкнув Гоголя к "Ревизору". Наводит и много позже, подтолкнув Толстого к "Анне Карениной". Это чутко ощутил Томас Манн, отмечая "необыкновенное внутреннее единство и целостность русской литературы: тесную сплоченность ее рядов, непрерывность ее традиций". Он вспоминает известную историю о том, как началась "Анна Каренина": "Однажды вечером - это было весной 1873 года - Лев Николаевич зашел в комнату старшего сына, который как раз читал своей старой тетушке что-то из пушкинских "Повестей Белкина". Отец взял книгу в руки и прочел: "Гости съезжались на дачу". "Вот как надо начинать", - сказал он, пошел в свой кабинет и написал: "Все смешалось в доме Облонских". Это была первая фраза "Анны Карениной"..." "Этот анекдот, - комментирует Томас Манн, - просто восхитителен. Уже не раз доводилось Толстому начинать и победоносно завершать начатое. Он был прославленным творцом "Войны и мира", этой величественной панорамы, этого русского национального эпоса в форме современного романа. А теперь он вынашивал замысел произведения, которому суждено было достигнуть еще большего совершенства... он собирался создать произведение, которое смело можно назвать величайшим социальным романом мировой литературы. Но он беспокойно бродит по дому, словно ища помощи со стороны, и не знает, с чего начать. Его сомнения разрешил Пушкин, разрешила традиция; мастер, представляющий классический период русской литературы... пришел ему на выручку, помог преодолеть робость и найти не дававшийся ему зачин, напомнив, как решительно брались за дело его предшественники, вводившие читателя прямо in medias res [В суть дела (лат.)]. Единение поколений осуществилось, скромный исторический факт стал частью преемственной связи, объединяющей ту удивительную семью великих умов, что зовется русской литературой".

    Эта общность просматривается не только по вертикали, на которую указывает Томас Манн, но и по горизонтали.

    Удивительно, как во многом, подчас математически (хронологически) точно, повторяют друг друга самый великий наш "эпик" в прозе (Толстой) и самый великий наш поэтический "эпик" (Некрасов), к тому же отстоя в эту пору друг от друга уже достаточно далеко. Как одновременно, год в год- 1863-й, они берутся за эпос, какое счастливое чувство творческой свободы, легкости и счастья они при этом испытывают, в какое смятение повергают их уход "эпоса" и новая эпоха, как мучительно в ней работается. Как одновременно в смятенном состоянии они снова возвращаются к Пушкину (почти год в год: 1873-1874) и каждый по-своему в нем укрепляются.

    Особенно замечательно, что, скажем, в 1873-1874 годах Некрасов одновременно ищет укрепления и в народе, поднимая с "Крестьянкой" колоссальный глубинный пласт народной мысли, народного чувства, народной поэзии - и в Пушкине. Причем "старый" Некрасов ищет поддержки в "молодом" Пушкине. Знаменитая некрасовская "Элегия" 1874 года повторяет многие мотивы знаменитой же пушкинской "Деревни" года 1819-го, представляя, впрочем, сложную реконструкцию разнообразных пушкинских стихий и стихов, где и "Эхо", и "Памятник", и медитации-размышления 30-х годов:

     

    Пускай нам говорит изменчивая мода,

    Что тема старая "страдания народа"

    И что поэзия забыть ее должна,

    Не верьте, юноши! не стареет она.

    О, если бы ее могли состарить годы!

    Процвел бы Божий мир!..

     

    "Это, - прокомментировал стихи своей "пушкинской" "Элегии" сам Некрасов, - самые мои задушевные и любимые из написанных мною в последние годы".

    Как раз в 1874 году поэт сделал набросок о своих юных чтениях:

     

    Хотите знать, что я читал? Есть ода

    У Пушкина, названье ей: "Свобода".

    Я рылся раз в заброшенном шкафу...

     

    Читал тогда, в юности, но мы знаем, и что он читает теперь, в старости. Говоря словами Томаса Манна, Пушкин помогает разрешить сомнения, преодолеть робость, найти не дававшийся зачин. И когда после "Крестьянки" Некрасов возвратится к "Кому на Руси жить хорошо", то зачин ее окажется совершенно новым. Не в том дело, что он по-пушкински начинает: ведь и Толстой "Анну Каренину" начинает не по-пушкински. Пушкин каждому из них дает возможность начинать по-своему. Некрасов, как бы освобождаясь, ломает весь свой "былинный" стих, которым многие годы писалась поэма "Кому на Руси жить хорошо", и устраивает редкостное подлинно хоровое многоголосие, вяжет в одно в богатейшем стиховом разнообразии разные начала и концы русской жизни, затевает всеобщий подлинно "Пир на весь мир".

    Уже само "Вступление" взамен несколько архаизированных "Прологов", которыми начинались первая часть и "Крестьянка", звучало более просто и более современно.

    Во "Вступлении" рисуется крестьянская пирушка - "Поминки по крепям" - так первоначально поэт назвал эту часть. Однако реальная праздничная выпивка в некрасовском изображении перерастает свои рамки, становится пиром, в который вовлекаются новые и новые люди и новые сферы жизни, - "Великим" пиром, "Пиром на весь мир". И речь идет уже совсем не только о праздничном застолье, а о пире духовном, о пробуждении к новой жизни:

     

    У каждого в груди

    Играло чувство новое,

    Как будто выносила их

    Могучая волна

    Со дна бездонной пропасти

    На свет, где нескончаемый

    Им уготован пир!

     

    Вся атмосфера этой части уж никак не атмосфера "коренного", "оседлого" села, а скорее какого-то странного кочевья. Ничто не прикреплено, все сдвинулось. Даже соседний город сгорел, а жители его "под берегом, как войско, стали лагерем". А сама Вахлачина превратилась в географический перекресток, через который идут и едут представители чуть ли не всей Руси, стала пересечением разных начал сложного исторического времени, где сошлось прошлое с настоящим и будущим.

    Все это вряд ли возможно было выразить в буквальном, бытовом реалистическом изображении. Поэтому "Пир на весь мир" очень условен. Это уже не только поэма, но как бы целая народная опера, обильная массовыми сценами и хорами, своеобразными "ариями" - песнями и дуэтами. И сама некрасовская песня здесь иная сравнительно, например, с "Крестьянкой". Это песня одновременно и народная, и, как прямо сказано про "Веселую", - "не народная", то есть литературная, "пушкинская". Однако и названная "народной" "Барщинная" песня тоже, по сути, литературная, авторская. Такие песни уже по самому своему музыкальному духу и строю как бы осуществляли принцип - "пир на весь мир". Они оказывались песнями о крестьянах и для крестьян и одновременно вовлекали в свою сферу уже не только крестьянство.

    Песня стала основной формой рассказа. Сначала о прошлом: "Горькое время - горькие песни" - так названа первая глава. Все последующие с нарастающей силой и очень стремительно выразят движение исторического времени.

    Глава "И старое и новое" рассказывает о новом, но не о добром. Потому и разведены поэтом самые эти временные понятия: горькое (старое), новое (но тоже горькое) и, наконец, доброе.

    "Доброе время - добрые песни" - заключительная глава "Пира". Если предшествующая названа "И старое и новое", то эту можно было бы озаглавить "И настоящее и будущее". Именно устремленность в будущее многое объясняет в этой главе, не случайно названной "Песни", ибо в них вся ее суть. Есть здесь и человек, эти песни сочиняющий и поющий, - Гриша Добросклонов.

    Многое в русской истории толкало русских художников к созданию образов, подобных Грише. Это и "хождение в народ" революционных интеллигентов в начале 70-х годов прошлого века. Это и воспоминания о демократических деятелях первого призыва, так называемых "шестидесятниках" - прежде всего о Чернышевском и Добролюбове.

    Образ Гриши одновременно и очень реальный, и в то же время очень обобщенный и даже условный образ молодости, устремленной вперед, надеющейся и верующей. Отсюда его некоторая неопределенность, только намеченность. Потому-то Некрасов, очевидно, не только из цензурных соображений, зачеркнул уже на первом этапе работы стихи (хотя они печатаются в большинстве послереволюционных изданий поэта):

     

    Ему судьба готовила

    Путь славный, имя громкое

    Народного заступника,

    Чахотку и Сибирь.

     

    Так действительно заканчивали "шестидесятники". Так действительно только что драматически закончилось "хождение в народ" "семидесятников". Но поэт, видимо, не хотел этим мрачным предначертанием обреченности заканчивать стихи, посвященные новому человеку, человеку будущего, пусть еще неясного. И "идти в народ" Грише не нужно. Он самим этим народом рожден и выдвинут.

    Некрасов всегда верил в молодежь и неизменно обращался к ней с "добрыми" песнями: "Саша", "Песня Еремушке", "Железная дорога". Ему были понятны и дороги молодой идеализм, доступность приятию высокого и тяга к бескорыстному служению. Вот почему и в завершающих стихах "Кому на Руси жить хорошо" поэт доверил, как бы передавая эстафету, юноше свои последние песни.

     

    Над Русью оживающей

    Иная песня слышится:

    То ангел милосердия,

    Незримо пролетающий

    Над нею, - души сильные

    Зовет на честный путь...

    И ангел милосердия

    Недаром песнь призывную

    Поет над русским юношей...

     

    В известном смысле все эти песни пропеты не столько русским юношей, сколько над русским юношей.

    Умирающий поэт спешил. Поэма осталась неоконченной, но без итога она не оставлена.

    Уже первая из песен на вопрос-формулу "Кому на Руси жить хорошо?" дает ответ-формулу:

     

    Доля народа,

    Счастье его,

    Свет и свобода

    Прежде всего!

     

    Песня "Средь мира дольнего..." призывает к борьбе за народное счастье, за свет и свободу. Но дело, естественно, не просто в декларации этих идейно-тематических формул-лозунгов.

    Смысл итоговых стихов поэмы действительно заключается в призыве к борьбе за народное счастье, но смысл всей поэмы в том, что она показывает: такой народ заслуживает счастья и стоит того, чтобы за него бороться:

     

    В минуты унынья, о родина-мать!

    Я мыслью вперед улетаю.

    Еще суждено тебе много страдать,

    Но ты не погибнешь, я знаю.

     

    Поэт действительно знал это и всем содержанием своей народной поэмы представил тому доказательства. Сам по себе образ Гриши не ответ ни на вопрос о счастье, ни на вопрос о счастливце. Счастье одного человека (чьим бы оно ни было и что бы под ним ни понимать, хотя бы и борьбу за всеобщее счастье), еще не разрешение вопроса, так как поэма выводит к думам о "воплощении счастья народного", о счастье всех, о "Пире на весь мир". Последние стихи - "песни" поэмы - стихи лирические, но такие, которые могли возникнуть лишь с опорой на могучий народный поэтический эпос. Многое в этих стихах идет от надежды, от пожелания, от мечты, но такой, которая находит реальную опору в жизни, в народе, в стране - Россия. Эпопея в самой себе несет разрешение.

    "Кому на Руси жить хорошо?" - поэт задал в поэме великий вопрос и дал великий ответ в последней ее песне "Русь":

     

    Ты и убогая,

    Ты и обильная,

    Ты и могучая,

    Ты и бессильная,

    Матушка-Русь!

     

    В рабстве спасенное

    Сердце свободное -

    Золото,золото

    Сердце народное!

     

    Встали - небужены,

    Вышли - непрошены,

    Жита но зернышку

    Горы наношены.

     

    Paть подымается -

    Неисчислимая,

    Сила в ней скажется

    Несокрушимая!

     

    "Широкая дороженька" - поэма не завершилась, и многое в ней объясняется за ее пределами. "Дороженька" эта не была ни ровной, ни гладкой, требовала передышек - иногда и долгих остановок - часто неожиданных и мучительных, особенно со второй половины 60-х годов. 1866 год - да мы это уже и видели - стал одним из порубежных. И в жизни. И в поэзии.

    Часть: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19 20
    © 2000- NIV